Подобает мужьям поучать жен своих с любовью и благорассудным наказанием. Жены мужей своих спрашивают о всяком благочинии, как душу свою спасти, и Богу, и мужу угодить, и дом свой хорошо строить, и во всем мужу покоряться, а что он накажет, то с любовью и со страхом внимать и творить по сему писанию. А в гости ходить и к себе звать и связываться, с кем муж велит.
— «Домострой», главы XXIX, XXXIV, XXXVI, XXXVIII
Почему мы живём? Почему жизнь человеческая не прерывается? Посмотрите в окошко. Что там? Не знаю, как у вас, а у меня слива первыми лепесточками белых цветов хвастает, миндаль цветёт розово – сиреневым цветом, от аромата жасмина голова кружиться. И такой трепет на сердце, вот взял бы да помчался без оглядки, куда глаза глядят! А глядят они весной известно куда… Вот вам и ответ, живёт человек благодаря женщинам. Рожают они людей, кормят, воспитывают, создают народы, прививая им свою культуру, традиции. Водят в храмы по вере своей. И живем мы благодаря этим, порой хрупким, всегда заботливым, иногда спесивым человекам, и без них жизни не будет. А, что нужно, что бы род человеческий плодился? Любовь, всё, что нам нужно, это любовь, заметьте, последняя фраза – цитата, для знатоков! В давнюю старину это было, когда к женщинам отношение было, мягко говоря, не такое как сегодня. Много воды повидал водопад Учан – Су с тех пор.
Жили на побережье Крыма разные народы, всех не упомнишь, а начнёшь перечислять, забудешь один великий народ, он и обидеться, не буду лезть туда, где шею свернуть можно. Однако в те времена обычаи были очень похожие, и с женщинами было строго. Платки носили, сарафаны до земли. Из дома без сопровождающих не выйдешь. Хорошо было тем, у кого сыновей много, с сыновьями гулять не возбранялось, а с дочерями только в воскресенье в Храм. Сиди дома тки, пряди, вышивай, убирай да готовь. С двенадцати годков девушка уже была невеста! К пятнадцати родители думу думали, как судьбу её наладить. Хорошо, если приданое богатое, а если крестьяне с хлеба на квас перебиваются? Братцам так же не просто, родителей, особенно отца, слушать надо, а он свою выгоду имеет от того, что жена сыновей нарожала. Сыновей можно выдать за девку из крепко стоящей на ногах семьи. По закону наследство только сыновьям переходило, так что жена не отнимет мужнего, а приданого из хорошего дома взять можно. А хочется молодцам, что бы невеста красивою была, с тонкой талией, нежной кожею, что бы ласковая была да весёлая! Вот и обдумывают ребята, как уладить неразбериху. Отцу, матери не переча, сердечные дела свои устроить.
Стоит Степан в Храме, слышит, как Батюшка Святой Отец, молитву читает, а разобрать не может, хотя раньше наизусть знал. Что же может мешать в Храме? Крутит головою Степан. Отец родной, Матвей Афанасиевич, раз на него строго глянул, другой, да и щёлкнул легонько по затылку, да так что чуб русый на глазах очутился! А ты не крутись при молебне! Отстояли службу! Пропустили первыми выйти из Храма женскую часть прихожан, и сами на улицу вышли. «Чего, егоза, вертелся. Шило в одном месте?», строго спросил Матвей Афанасиевич. «Да матушку высматривал…» соврал, не зная зачем, Степан. «Да на что она тебе, от груди вроде отучила давно!», смеётся отец. Тут Степан сделался красный. «Эй, ты чего?», не понял отец такой перемены, «Да ты сынок не на матушку никак смотрел? Ээээ, ну говори…», догадался Матвей. «Да ну, батюшка, что за подозрения!», опустив взгляд отвечает Степан. Оглянулся Матвей по сторонам, «На кого же мой Степан глаз положил?» Прихожане стали расходиться. В сторонке стояла жена Матвея - Анастасия, не смевшая помешать мужчинам разговаривать с глазу на глаз. Надо будет муж слово скажет, а она поддержит, так повелось! Городские православные, улицами, пошли по делам своим, а семье Матвея надо было ехать в село. Возле Храма стояла двойка с телегой. Сели в телегу мать с сыном, а отец стал погонять. В селе Матвей был человек уважаемый, зажиточный. Дом большой, сад, в саду фрукты. Барашек пас с весны до осени, зимой шерсть пряли. Жили не бедно. На юге всё было иначе. Земли для посева мало пригожие, в основном виноград, сады, огород, скотины не много, птица. Вот и всё хозяйство. А городские предпочитали, что бы было из Парижа привезено, из Неаполя. Вот Матвей и продавал свои фрукты купцам оптом, те везли их за море, прятали под бумагу, и везли назад как заморское. Смех, да и только. Матвей ловко управлялся с торговлей, можно сказать купец, да только со своей землёй. Односельчане излишки ему сдавали, если они у них были после распродажи на базаре.
Заехала семья в ворота. Второе воскресенье после Пасхи, поста нет, мужчинам можно и вина выпить. Сели на веранде отец и сын. Степан и решился говорить о своём. «Отец, что ты думаешь о моей женитьбе? Мне уж второй десяток, может пора?», спрашивает Степан. «Что, не терпится хомут примерить?», смеётся Матвей. «Дело Богу угодное, продолжение твоего роду!», отвечает сын. «А я не спешу, вот присмотрю тебе пару, тогда и поговорим…», отрезал дальнейшие просьбы Матвей. Затих Степан, с отцом спорить нельзя, можно и плеть на своей спине ощутить! Пошёл по хозяйству. Водицы принёс на кухню, дров нарубил, там поправил, там подлатал, день и прошел. Спали Степан и Матвей в комнате, а мама на кухне. Не спится Степану, все мниться ему в темноте Злата, девушка из Храма. Городская. На селе, да и среди купеческих, таких девушек нет. Тоненькая, как ивушка, глаза как озёра, вся в белом. На головке черненькой платок кружевной, на шейке ожерелье жемчужное. Глазки опустила, ручкой креститься, губками молитву шепчет. Эх коснуться бы этих губ, да и помереть не страшно!
Только вдали над морем красная полоска засветилась, толкает отец «Собирайся, иди в сарай, притащи пять мешков сливы, я иду запрягать, поедем в пассаж!» Долгой, узкой, тряской дорогой добирались до города. Наконец приехали. Отец совершил торг, завернул деньги в платок, положил за пазуху. «Я в думу заеду, а ты пойди, погляди через забор, как люди живут», приказал Матвей сыну. Степан побрёл, через городской сад, да и не заметил, как оказался среди дач, находившихся чуть выше центра. Тепло уже в мае. Цветут садовые деревья. Аромат стоит медовый, пчёлки нектар собирают. Видит он, в тени, на верандочке, увитой глицинией, сидит Злата, та самая из церкви, а имя то какое! Он подслушал, когда матушка её к себе подзывала! Смотрит девушка в даль глазами огромными, будто видит там что-то. Может запахи садов, может солнце пригрело, только поздоровался Степан «Здравствуйте хозяйка!» «Маменька, маменька!», закричала Злата. Вышла женщина, простоволосая, с обручем на голове, придерживающим волосы. «Что угодно, молодой человек?», спрашивает матушка Златы. «Не извольте гневаться, барыня, жарко, заплутал я, а колодца не вижу нигде. Жажда. Подайте ради Бога воды», просит Степан. «Злата, подай!», как бы разрешила, а в тоже время приказала матушка. Злата встала с лавочки, вошла в дом, и вернулась со стеклянным стаканом в руках. Степан протянул было руки, да как взять не знает. Злата тоже, стоит со стаканом, а как передать? Поставил тогда Степан ладонь как подставку, Злата стакан на его ладонь поставила, а он второй рукой, вроде как хотел обхватить стакан, а обхватил руку, которая стакан держала. Злата, опустив глаза, тихонько, чтобы не уронить стакан, вытянула руку, и молчит. Попил Степан, полегчало ему, язык от нёба отлип. «Благодарствуйте, молодая барыня! Вы из Петербурга будете?», спрашивает Степан. «Мы здешние, папенька у нас устроитель садов и парков, архитектор, это наш дом!», отвечает, не без гордости Злата. «С кем ты говоришь, дорогая?», из-за не запертой двери спрашивает матушка. «Прости мама, молодой господин интересуется!», повернув головку отвечает Злата. Матушка выглянула. «А, как вам наша вода?», спрашивает ни к чему матушка. «Благодарствуйте, вода как талая, простите, что побеспокоил, да и отец ждёт, до свидания!», скороговоркой пролепетал Степан, и бегом, благо, что с горы, побежал к управе.
Вот опять воскресение. В храме служба с утра. Людей встать негде. В центре храма стали смешиваться две половины мужская и женская. И оказался наш Степан рядом с семьёй Златы. Стоит ни жив не мёртв. А Батюшка «Вонмем!» Какой там, разглядывает Степан спины городских. Вот стоит глава семьи. Синий сюртук со стоячим воротником прикрывал светлые панталоны, на ногах светлые туфли. На щеках бакенбарды. Рядом матушка и дочка в белых платьях, у матушки шляпка на голове, с дымчатой вуалью, Злата в кружевном платочке. Не дошла до Бога молитва Степана, сердце было занято девушкой. Стали выходить. Проталкивается Степан к дверям, встал на крыльце Храма и видит картину. Стоит Матвей Афанасиевич, рядом матушка Анастасия, и ведут беседу с семьёй архитектора. «Ну», думает Степан, «Пропал! Жалуются на меня, мол не учтивый, с дочкой говорил без представления родителям, не миновать плетей!», да делать нечего, лучше честью просить прощения! Подходит Степан, хмурый, как туча грозовая. «Позвольте указать вам на отпрыска моего, Степана Матвеевича!», как-то даже приветливо говорит отец, когда Степан приблизился к беседующим. «Очень приятно познакомиться, молодой человек», сразу ответил архитектор, и подал руку в лайковой перчатке. «Здравствуйте господин», произнёс Степан, и неловко пожал руку. «Господин, Павел Макарович Загородний», произнёс отец. «Павел Макарович», добавил Степан. Все улыбнулись. «Знакомтесь Степан Матвеевич, моё семейство, жена Елена Арсеньевна, дочь Злата», рекомендовал Павел Макарович. «Очень рад знакомству», отозвался Степан. «А мы с вами видались, правда дорогая», обратилась к дочери Елена Арсеньевна за поддержкой, «На неделе у нас на даче!» «Еще раз прошу простить за беспокойство!», отозвался Степан и обратился к отцу, «Жажда, батюшка мучила, я и посмел…» «Жажда такое дело, мучительное, лишь бы до греха не довела», шутливым тоном сказал отец и рассмеялся сам, тут же все присутствующие тоже рассмеялись, все, кроме Степана и Златы. «Заходите Матвей Афанасиевич на неделе, потолкуем о развитии вашего сада. Возможности на вашем участке большие. Буду рад принять участие.» «Благодарствуйте, Павел Макарович! Непременно! Разрешите кланяться!» Вся семья Степана поклонилась, семья Загородних тоже, и разошлись. Степан не помнил, как добрались домой. Он видел только образ Златы, и ощущал беспокойство. «Вот оно как, она дочка такого человека, такого звания, положения. Где нам! Как быть? Не видать мне её! С такого горя можно и руки на себя наложить. Да ведь это грех! Отец ни по чем сватов не пошлёт, у него с барином дело!», думал так Степан всю ночь. Утром, как всегда отец взял его в город, погрузили товар, повезли купцам продавать. Разгрузились. Отец пошёл толковать с купцами о том, что надо в следующий раз, а Степан отпросился, вроде надо базар посмотреть. Отец пустил, пусть малой присматривается к торговому делу. А Степан знакомыми улицами да к даче архитектора. Пришёл, во дворе никого, открыл калитку, где смелость взялась! Постучал в дверь. Открывает служанка, «Вам кого?», спрашивает. «Отец мой, Матвей Афанасиевич, велел кланяться Павлу Макаровичу, да спросить, как здоровьице!», врет Степан, а у самого сердце дятлом в груди, да мысль в голове, «Только бы повидать, а там, хоть на плаху!» Опять служанка выходит «Павел Макарович просит зайти, будьте любезны», говорит. Степан стоит, служанка стоит, вдруг голос хозяина «Глаша, что за заминка?», и сам выходит. «Степан Матвеевич, что же вы стесняетесь, прошу к чаю!», приглашает хозяин. Степан на ватных ногах входит. Ай да горница! Потолки 5 аршинов, стол красного дерева лакированный, стулья гнутые, ковер, вазы кругом с цветами. Голова гипсовая на шкафу с посудой. Степан уставился на голову бородатую и смотрит. «Это Архимед, самый великий геометр», разъясняет Павел Макарович, «Без него строить нельзя!» Степан, глупо так смотрит на хозяина дачи, и ещё глупее молчит. Тут из другой комнаты выходит Елена Андреевна. «С кем ты беседуешь Павлуша? Мне тоже интересно!» говорит хозяйка, «А Степан Матвеевич, рада видеть!», и ручку протягивает. Что делать? Взял аккуратно за ручку, и подержав отпустил. Хозяйка улыбнулась, да на хозяина так нежно посмотрела. Тут Глаша самовар внесла, пошла из буфета достала чашки из белой глины с рисунками. Сходила в дом, принесла мёду, халвы заморской и ситного. «Прошу, садитесь!», приказывает Павел Макарович. «Спасибо», присаживаясь отвечает Степан, а сам не знает, как вести себя, дома то можно, как дома, а тут, страшно. «Угощайтесь, можно мне с вами поближе, можно мне вас запросто, Степаном звать», говорит Елена Арсеньевна. «Буду рад», отвечает Степан. «Вы не будите против, если дочь наша присоединиться, у нас время семейного чаепития, она вашей беседе, с Павлом Макаровичем никак не помешает.» «Буду рад», заладил Степан. «Глашенька, пригласи Златочку к столу, мы ждём.» распорядилась Елена Арсеньевна. Глаша ушла, а через время вошла Злата. Такая нарядная, волосы убраны под косыночку, в туфельках мягких, ступает как кошечка. Рукав коротенький, запястья беленькие видны, воротничок кружевной шейку обрамляет. Степан сидит, не ест, не пьёт. Хозяева и Злата распорядились чаем сами, а Степану вернувшаяся Глаша подала, отдельно угощение на тарелочку положила. Но, не надо Степану чаю, сидит на Злату смотрит. Догадался Павел Макарович, что за низкий поклон Степана привел в их дом, да был он человек современный. И он и жена его за границей образование получили, и дочка в Петербурге в институте благородных девиц обучалась. Хлебнул пару раз для приличия Степан из чашки, халвой, конечно, полакомился. Все чаю тоже попили, Глаша стала убирать со стола. Павел Макарович и говорит «Благодарю, что нашли время посетить, предавайте отцу вашему поклон от нашей семьи! Злата, проводи Степана Матвеевича!» «Слушаюсь, папенька, прошу сударь», говорит Злата, и ручкой знак делает. Выходят они на крыльцо. Злата дверь так тихонько прикрывает. Степан и говорит «Позвольте обратиться, барыня?» «Слушаю с», отвечает Злата. «Я видите, человек простой, хочу прямо спросить, как мне быть? Сразу пойти к морю, да навеки там остаться, или ответа вашего дождаться?», задаёт загадку Степан. «Уж лучше спросите, и подождите пока отвечу…», говорит Злата. «Примут ли ваши родители наших сватов?», спрашивает Степан. Злату вроде как ущипнул кто. «Примут то они примут, люди образованные вежливые, но может вы хотите моё мнение знать?», отвечает Злата. «Ваше мнение мне дороже золота, только у нас, в селе, у женщин не спрашивают. Как мужчины решат, так и будет! А у вас всё по-новому, дивно! А, что вы скажите насчет сватовства моего к вам?», продолжает Степан. «Я отвечу, вы человек хороший, вы можете быть хорошим, я вижу, что вы влюблены, могу ли я доверить вам себя? Не обидите ли вы меня после свадьбы? Ваши родители живут для нас не так, а мои для вас не так. Не будет ли странным наш брак?» «А, что мне век с родителями жить? Надо свою семью обустраивать, своих сыновей поднимать!», произнёс Степан, и от слов его стало неловко Злате, «Я учится стану! Буду не таким, как батюшка, мужиком!», закончил Степан. «Ладно, ладно! Ступайте теперь. Сказывайте о мыслях своих своему батюшке, да слушайте его повеления, а там как Бог даст!»
Вернулся домой Степан под вечер, отец не дождался его, и вернулся ранее. «Где бродяжничал, а, что видел, что слышал?», задаёт вопрос Матвей Афанасиевич. «Я, отец, у Загородних был», честно признался Степан. «Чего тебе там?», сурово спросил отец. «Мне Павел Макарович больно нравится. Обходительный такой. Я учится у него хочу!», сообщил отцу Степан. «Учится? Да ты знаешь сынок, сколько денег надо, что бы учится! Нет, дружок, ты со мной пахать будешь, а окрепнешь, купцом станешь, да не какой там, а первой гильдии!», отвечал Матвей Афанасиевич. Спорить с отцом себе дороже. Решил Степан с другой стороны зайти, «Сватай за меня Злату, за неё приданое небось деньгами дадут, она одна у них, помрут кому наследство? Нам. А выучусь у него, и дело его к нам перейдет!», уговаривает отца Степан. «А ты я вижу не прост Степан! Да в тебе хитрости на сто купцов будет! А я то думаю, что он виляет, а он вон куда! Однако, дело ты говоришь, хоть и молод. Отпущу тебя, на время, ходи к Загородним. Не верю я, что отдадут дочь за крестьянского сына, но наука тебе всё в толк пойдет. Учись, там поглядим. Я завтра сам к ним наведаюсь, о саде нашем потолкуем, без тебя. Приеду доложу, что и как. Будь дома, крышу амбара поправь, возьми телегу поезжай в горы, на луг, посмотри, как работники косят, вечером подробно расскажешь, понял?», строгим, но тёплым голосом произнёс отец. «Слушаюсь, батюшка, на все твоя воля!»
На следующий день снарядил Матвей Афанасиевич бричку, запряг мерина и покатил в город, дела уладить и к Загородним наведаться. Приехал Матвей Афанасиевич к обеду. Пригласили его за стол, стали обсуждать дела. Матвей Афанасиевич в конце разговора завел речь о сватовстве и об учёбе Степана. Говорил он тихо, ровно, взвешивая каждое слово. Павел Макарович слушал внимательно, а потом предложил выпить по стаканчику винца в кабинете. Прошли в кабинет. Увидел Матвей Афанасиевич стены, точнее не стены, а то что стен не видно, всюду книги. В коже, в ткани. Яркие, цветные переплёты. Стол завален бумагами, прибор чернильный на столе, а перед окном, загораживая свет в комнату, деревянное устройство с планками, назначения которого Матвей не знал. Присели в кресла. «Я отвечу прямо, дорогой Матвей Афанасиевич, учить вашего сына я готов, если он того желает. Для начала пусть подсобным будет, узнает названия величин, получит первый опыт, я готов, но отдавать в ваш дом Злату не хочу… Прямо скажем, порядки у вас древние, отношение к женщинам не должное. Вы, не обижайтесь, но у вас всегда баба виновата, чуть что за «дурака» хватаетесь!» «Так предки наши жили, и нам завещали, баба должна в строгости быть, если муж жалеет, она ему на шею сядет!», порассуждал захмелевший Матвей. «Полно вам, Матвей Афанасиевич, право очень старомодно вы рассуждаете! Ваш сын пока не впитал дремучесть ваших рассуждений, но после того, как злата окажется в доме, и матушка Степана, и вы станете довлеть в суждениях. Она так в крестьянку превратиться! Нет, простите не могу!» «Ну, так, спасибо за прямоту, мы понимаем, если бы он не был любимым сыном, я бы и не заикнулся. Злата у вас тоже одна?», сдался Матвей Афанасиевич. «Одна, и мы в ней души не чаем!», мягко, с пониманием ответил Павел Макарович. «Благодарствуйте за обед, если не брезгуете милости прошу к нам на село!» говорит Матвей. «Ну вот, обиделись? Да не брезгуем мы, ни вами, ни Глафирой, что прислуживает, никем не брезгуем. Все люди Божие! Как говориться – как хочешь, что бы с тобой поступали, так и с людьми поступай!», продолжил разговор Павел. «Мудрёно, ну да ладно, поеду домой. А вы приезжайте, хоть по делу! Милости прошу», прощался Матвей. «Приеду, сад погляжу. Глафира, проводи дорогого гостя!», распорядился хозяин дома.
«Эй, Степан, где ты, распрягай гнедого», въехав в ворота заорал Матвей. Степан вышел, взял за оглоблю одной рукой, погладил коня по морде другой и повел к стойлу. Отец пошёл за ним. «Слушай Степан, был разговор о тебе с Загородним. Учить, говорит буду, а в дом наш отдавать не хочет. Мы им не ровня. Они баб не бьют, рассуждают по-модному, книг у него горы! Вся беда от них. Ну как не наказывать жену? Как дом беречь, а, если загуляет? Найдём мы тебе нашу, купеческую, капитал объединим, будешь ты мне партнёром, а не сыном. Купцы Кравцовы! Хорошо ведь, Степан! Степан, ты чего молчишь?», решил как-то утешить сына отец. «Благодарствуйте батюшка, великое благо для меня делаете! Буду стараться перенимать науку, если господин Загородний жаловаться станет – розгами поправите моё учение, я не противлюсь. Однако не надо мне другой! Молить буду Господа, может хоть он управиться!», с этими словами перекрестился Степан, да так старательно, искренне, и стал распрягать.
Прошёл, наверное, месяц, лето пошло к концу. Виноград почти поспел. Ходит теперь Степан к Загородним, как на службу. Хвалит его Павел Макарович за смекалку и старание. Меряет Степан землю, глубину рва. Держит прямую для измерения склонов. Научился счёту с дробями, грамоте выучился, даже письму! И Матвей видит не мало пользы в таком учении, а в своих делах полагался на работников. Степан, теперь открыто, встречался со Златой. Между молодыми росло и крепло чувство любви, настоящее, которому не могут помешать ни расстояния, ни преграды. Они понимали всю сложность их положения, и постоянно думали о том, как вдруг, случиться чудо, и они будут вместе. Однажды, прощаясь Злата сказала «А я скоро уеду в Петербург! Заканчивать курсы.» Степан молча смотрел на неё, и произнёс страшные слова «Давай я тебя украду! Был в далёкую старину такой обычай, воровство невесты! Большие конечно будут сердиты на нас, но примиряться, вот мы и поженимся!» «Ух ты», вдруг обрадовалась Злата, «Я такое в бульварном романе читала, гусар похитил девушку, их ловили, гусар даже стрелял, они спрятались в пещере, и монах их венчал, все потом радовались! Да, давай, всё окончиться как в романе!», чуть не хлопая в ладоши закончила Злата. «Не будем откладывать, иди, вернись в горницу, походи, поскучай, накинь платок, и выходи, поедем на гору, в долину, на наши луга!», запальчиво говорил Степан. Так и сделали. Злата побродила по дому, вроде села с книгой, потом накинула платок из шерсти, и юркнула в дверь. На улице стояла телега, на облучке сидел Степан. «Прыгай на солому, она мягкая, не зашибёшься!», командовал Степан. Злата, наступила на спицу колеса и залезла в телегу, улеглась на дно. Степан тихонько коснулся вожжами крупа лошади, и та пошла тихим шагом. Проехав примерно сто сажень, Степан достал кнутик, и с криком «А ну пошла, не время лениться, стегнул лошадь. Лошадь фыркнула и побежала рысью. Степан правил на дорогу в горы, к перевалу. Когда они поднялись примерно на половину дороги над морем вставала луна. Огромный матово бледный диск показывался из-за горизонта. Лунная дорожка, разрываемая тенью от волны бежала к берегу. А беглецы поднимались всё выше. Степан прекрасно знал эту дорогу, да и лошадь шла по ней как домой. Когда они ещё не имели работников отец сам ездил на луга косить сено, сам построил сарай, где хранили рабочий инструмент, сделал сеновал, и маленький домик, летний без печи, где укрывались от ночной росы работники. Вот туда и правил Степан. Злата с замиранием сердца следила за происходящим, она ещё не осознала, что совершила страшный поступок, что родители будут огорчены, не будут находить себе места от горя, да и неизвестно на что решаться. Вот и луга, Степан подъехал к сеновалу. Взял бережно на руки Злату, а она обхватила его за шею, и понёс на сеновал. «Вот, здесь не холодно, а если под сеном укрыться, так совсем хорошо. Кушать будешь?», от волнения Степан задыхался. «Да ну! Такое приключение, а ты кушать! Я хочу бежать без оглядки, лететь вверх, к звёздам! Пойдём смотреть на звёзды?», отчаянно жестикулируя и кружась на месте кричала Злата. «Идём! Ты такая! Ты сама звезда!», поддержал Злату Степан. Они покинули сеновал. Пока луна не поднялась, звёзды были яркими и мерцали как росинки на солнечной поляне. Степан занялся привычным делом, выпряг лошадь, обтер пену с боков и отвел кормить, там возле кормушки она и заснула. А молодые долго резвились на скошенном лугу, рвали цветы, бросали, опять рвали, наконец устали и упали на душистое сено спать.
«Глафира, ты не видела Злату, вот уж пол часа, как я её не вижу и не слышу! Голубушка выгляни во двор, может она там?», забеспокоилась Елена Арсеньевна. Глаша вышла, и тут же как ошпаренная вбежала назад «Нету, Елена Арсеньевна, на дворе нету, неужто пошла пройтись? Может молодой купец сманил, ой срам то какой!» Вышел на шум Павел Макарович «Глаша не причитайте! Пока никакого сраму нет! Я сейчас поищу, дай фонарь», выговорил он Глафире. Глаша полезла в коморку, нашла фонарь со свечой и подала хозяину дома. Павел Макарович молча вышел в темноту. Женщины сели у стола, и молча глядели друг на друга. «Глафира, принеси настойки, и две маленьких, да самовар поставь, придут с прогулки попьют», распорядилась хозяйка дома. «А зачем две?», спрашивает служанка. «Думаю, тебе сегодня тоже предложить!», ответила Елена Арсеньевна. «Благодарю за заботу, с удовольствием матушка», сказала Глаша и побежала к буфету. Достала графинчик, два маленьких стаканчика принесла поставила на стол. Налила хозяйке. Второй стаканчик стоит пустой. «Наливай говорю!», строго произнесла Елена Арсеньевна.
Через час вернулся отец Златы. «Собирайся жена», необычно грубо сказал Павел, «Поедем к Кравцовым! Извозчик ждёт!» Глаша подала одеваться в дорогу. Извозчик привёз их в село, когда полная луна была на самой макушке. В окнах Кравцовых было светло. «Не спят, случилось не хорошее, Елена Арсениевна, как будем дела делать сейчас узнаем», грозно произнёс Павел Макарович и открыл калитку. «Не жди!», крикнул он извозчику. Залаяла собака, сидящая на цепи возле амбара. Дверь дома распахнулась и на крыльце появилась фигура Матвея Афанасиевича. «Я думал Степан», начал он с порога, «Беда то какая, Павел Макарович, вот оно учение куда, а?» «Можно пройти в дом?», спросил архитектор. «Конечно, господин Загородний, милости прошу! Анастасия! Гости к нам, собирай там что!» Прошли в большую комнату. Посреди комнаты стоял огромный стол, из струганой доски. Вокруг стола штук шесть табуретов без спинок, в углу предмет напоминавший буфет, только без стёкол и резьбы. У стен пара сундуков, на которых запросто можно лежать раскинув руки. «Присядьте гости дорогие!», суетился Матвей. Елена Арсеньевна присела первой, не снимая перчаток и не откидывая тёмную вуаль, шляпка была прихвачена косынкой серого цвета. Павел, без головного убора, с взлохмаченными бакенбардами и усталым лицом, присел рядом. Анастасия стояла поодаль от стола, Матвей подошёл к столу, и не присаживаясь, опёрся об стол руками. «Где моя дочь?», спокойно, но строго спросил Павел. «Не могу знать ваше благородие, я, господин Загородний, сам хочу знать, где мой сын, а полагаю, что там же и ваша дочь!», очень кротко, даже подобострастно, отвечал Матвей. «Я, до сего момента, не ездил к полицмейстеру, думал найду её у вас, и тогда, со всеми основаниями, сделаю заявление. Но вижу вы не при чем, не так ли?», давал разъяснения Павел. «Совершенно так с», отвечал Матвей, «Прошу вас Павел Макарович, и вас умоляю Елена Арсениевна повременить с полицмейстером. Дай Бог всё прояснится, зачем по ночам людей беспокоить, жена моя напугана, с колен не встаёт перед образами, посидим, подождём, а?» уговаривает Матвей. «Если со Златой будет не приятность, я этого так не оставлю! Я к мировому пойду!» с угрозой произнёс Павел. «Не губите, ваше благородие, только на ноги стал, после такой истории все на смех поднимут! Не смог поставить сыночка на место! Придёт, куда денется, далее пятидесяти вёрст не уедет! Да куда, лошадка там старая, кляча, пять вёрст и встанет!», продолжал уговаривать Матвей. «Значит они не далеко?», спрашивает Павел. «Не далече! Вот вернуться, я его розгами ореховыми так рассеку, только что не убью, греха боюсь, а накажу, будет помнить!», сердито произнёс Матвей. «Матвей Афанасиевич, как вы не понимаете, счастье дочери важнее всего для меня, я рощу умную, благородную, чувственную особу! Как она перенесёт ваши наказания сына? Она будет страдать, понимая и свою вину в проступке! Будет казнить себя, что позволила себе поступить ужасно со мной, и матерью! Уже этого с неё довольно! Возможно она счастлива с вашим Степаном! Но, если он причинит ей боль, я уничтожу и его и вас!», произнёс речь Павел. «Помилуйте, господин Загородний, это всё науки, книги, романы! Читает ваша Злата романы, вот и пришло ей в голову покататься, дело молодое, бестолковое, а о матушке, тятеньке они не думают, и о последствии своих проступков. Вот воспитывали бы по - старому, без отца ни шагу, да и матушку можно чуть строже держать!», стал оправдываться Матвей. Молчавшая до этого момента Елена Арсениевна, посмотрела на Матвея с таким выражением лица, что тот выпрямился, и отошёл от стола. «Матвей Афанасиевич, мы с Павлушей не разделяли и не разделяем ваших взглядов! Не смейте упрекать нас в этом! То, что вы не читаете книг, не учитесь, не ваша вина, а ваша беда! Мы с мужем приехали сделать всё возможное для устранения препятствий в понимании случившегося. Настоятельно рекомендую вам с Анастасией, простите матушка не знаю, как по батюшке, принять участие в наших размышлениях о судьбах детей, а не обвинять друг друга!», произнесла Елена Арсениевна краткую речь. Анастасия, стоявшая в стороне, и тихонько всхлипывавшая, посмотрела на Матвея с мольбой в глазах. Павел положил свою руку на руки Елены. Пока родители гадали, как быть дальше, заиграла заря. Солнце летом быстрое, вскоре стало светать. Во дворе опять залаяла собака. Матвей выглянул в окно. «Мать честная, Филиппка, сынок работника моего Сашки, с осликом!», говорит Матвей, и распахнув створки кричит во двор, «Да что тебя в такую рань принесло, Филипп!» «Доброго здоровья, хозяин, вот записка от сына вашего Степана Матвеевича, велел кланяться, и прощения просить…» начал Филипп. «Да не тарахти, иди в дом скорее, иди голубь ты мой! Вот, всё станет ясно!», перебил Филиппа Матвей и обратился к присутствующим. Входит мальчишка, лет четырнадцати. Волосы выгорели от солнца и потеряли свой природный цвет. Рубаха штопаная, видать отца, подвязана обрывком верёвки, в руках прутик и записка. «Давай, не тяни!», подзывая руками к себе говорит Матвей. Мальчишка шлёпает босыми ногами по деревянному полу, и подаёт записку. «Жди во дворе!», оживлённо, и с радостной интонацией говорит Матвей. Все встают, а Анастасия подходит к плечу мужа, и заглядывает на бумажку. «Тебе то чего? Ведь не грамотная!», огрызается Матвей, «Вот, пусть с образованием прочтут!», с этими словами Матвей подаёт записку Павлу. Трясущимися, от волнения, руками, Павел развернул клочок бумаги и прочёл: «Уважаемые тятеньки и маменьки! Это почерк Златы!», радостно сообщает Павел, и продолжает, «Мы сознательно совершили грех, которому нет прощения на земле, но Бог есть любовь, любовь есть мир! Мы любим друг друга! Если Бог прощает всех, то и вы простите нас! Ничего дурного не произошло, но мы не будем жить друг без друга, благословите нас! Далее неровный почерк, очевидно Степан пишет», прояснил смену почерка Павел, «Батюшка и матушка, и вы господа Загородние, я повинен один, судите меня, а Златушку простите, казните… Обрывается, опять пишет Злата, не слушайте его, не читайте, просто простите нас, и во имя Христа Всепрощающего благословите! Всё, более ничего!», произнёс Павел, и с запиской в руках отвернулся к окну. Анастасия и Елена утирались косынками. Матвей глядел в пол. «Эй, Филиппка, поди сюда! Где же они тебе записку писали?», спрашивает Матвей у вновь вошедшего мальчика. «Я на сеновал сунулся, сена в подводу набрать, да везти к вам на двор, как приказывали, что бы на зорьке скотине дать, а они там дрыхнут, барыня такая, румяная вся, а Степан Матвеевич, как есть в сапогах храпит! Я его граблей толкнул в сапог, думал помер, а он как вскочит, как начал метаться, и барыня проснулись. Потребовали перо, чернила, хорошо от вашего приезда остались. Наказали мчаться до вас с весточкой, я отказывался, мол сена надо, а Степан Матвеевич осерчал на меня, осла бери, кричит и беги! Вот я и прибёг!», от тараторил мальчонка. «Я ему один вопрос, а он мне всю молитву, ступай уже, да погоди, бричкой править умеешь?», спрашивает Матвей. «Управлюсь, хозяин, чай не младенец!», гордо говорит Филипп. «Запрягай гнедого в бричку, осла бросай, вернёшься на телеге с сеном, а молодые пусть на бричке летят сюда! Да быстрее собирайся!», распоряжался Матвей. «Вот прокачусь знатно!», радостно прокричал Филипп и с подскоком побежал на конюшню.
«Позвольте мне, Матвей Афанасиевич, как потерпевшей стороне, сделать предложение первому», говорит Павел, присев за стол и всё так же держа жену свою за руки. «Господин Павел Макарович, любое ваше слово закон для меня, я ваш должник до гроба, просите что душе угодно!», отвечает Матвей. «Ну, с вашего позволения! Как я говорил ранее, дочку в ваш дом я не отдам, однако и разлучать молодых не буду, что вы скажите, если сын ваш переедет к нам? Знаю, что это не по домострою, но, сделайте милость, отступите от принципов!», произнёс Павел. «Батюшка мой, да Бог с ним, с домостроем этим, время ведать его вышло. Человек предполагает, а Бог располагает, угодно Боженьке поправить людские правила, всё в его воле! Отдаю вам сына! Пусть будет по - вашему!», отвечает Матвей. «Вы бы у жены своей спросили, ведь мать она Степану!», с укором говорит Павел. «Да не привык я, очень всё быстро вертеться, голова кругом. Ну, что Анастасьюшка?», обернулся Матвей к жене. Анастасия порывисто обняла мужа, припала к его груди, и только подрагивающие плечи показывали, что с ней происходит.