Всем утра доброго, дня отменного, вечера уютного, ночи покойной, ave, salute или как вам угодно!
Чем больше на канале разнообразных литературных "прибавленiй" и приложений, тем сильнее я начинаю тревожиться за их содержимое. Начав с вещей вполне достойного (надеюсь!) уровня ("Штукенция", "Нелепа", "Счастливый сонъ", "Делатель Истории"), съезжать на волне достигнутого читательского доверия к чему-то, чем это самое доверие можно подорвать, откровенно признаться, не хочется. Возможно, я несколько переоценил достоинства своего авторского портфеля, зато - как видите - насобачился "держать планку". Это к чему всё?.. Предлагаемая сегодня вашему вниманию повесть, к моему огорчению, - своего рода "игра на понижение". Так мне показалось, когда я бегло начал её перечитывать. Это вовсе не означает, что "Крымскiя сезоны" плохи. Просто - это немного другая литература, возможно, даже уровня Intermediate, "прочитал и забыл". На то, собственно, и наш пятничный клоб "необязателен". Я же - со своей стороны - тщательно перерабатываю текст каждой главы (всё-таки полтора десятка лет назад сделано, уже видны стилистические огрехи, сейчас бы я так не написал) и прошу покорно не судить вашего Резонера строго... пожурить разве что! Если найдёте - за что.
КРЫМСКIЯ СЕЗОНЫ
«…Тот сон, что в жизни ты искал,
Внезапно сделается ложным,
И мертвый черепа оскал
Тебе шепнет о невозможном.
Ты прислоняешься к стене,
А в сердце ужас и тревога.
Так страшно слышать в тишине
Шаги неведомого бога»
(Н.А. Гумилев)
ВМЕСТО ВСТУПЛЕНИЯ
Итак, все кончено: я, прикованный наручниками за правую руку к ножке массивного, наверное, пудов в десять, шкафа, сижу на грязном полу и смотрю на труп человека, за последний год ставшего едва ли не моим дьявольским alter ego. Наши судьбы настолько тесно и причудливо переплелись, что и сейчас, будучи уже покойником, он продолжал вести меня за собой в ад: я уже отчетливо слышал прощальный гудок отходящего от крымских берегов «Святого Николая» и нарастающий топот копыт красной конницы, которая неизбежно сметет в море все, что здесь останется – не попавших ни на один транспорт проституток, жалких, начавших голодать уже здесь, бывших чиновников с семьями, деклассированный сброд, в поисках ошметков спокойствия осевший на полуострове, и вашего покорного слугу, докуривающего сейчас последнюю папиросу.
Знаете ли, крайне досадно тридцатипятилетнему, полному сил и желания жить, мужчине ощущать полную свою беспомощность перед стечением обстоятельств, хотя бы и столь роковых, как, к примеру, Гражданская война, и, вынужденно бездействуя, слушать выстрелы и рев толпы, доносящиеся со стороны набережной. Если бы я мог, то, наверное, кинулся в воду и поплыл бы за отчалившим «Святым Николаем»: едва ли есть хоть малейший шанс выжить у журналиста, прослывшего еще в мирное время даже среди радикальной части собратьев по перу «черносотенцем», и к тому же кокаиниста! Думаю, когда меня обнаружат, времени, отмеренного мне для отпущения многочисленных грехов моих, будет ровно столько, сколько необходимо, чтобы довести меня до ближайшей обшарпанной стенки. И заготовленный заранее паспорт на имя мещанина Андрея Васильевича Мешкова не спасет – слишком много общих знакомых, наверняка, оставшихся в Крыму, слишком хорошо, по слухам, работает ЧК, за несколько лет научившаяся таким вещам, какие за все время своего существования не освоило Охранное отделение, слишком, слишком, слишком…
Папироса потухла. Щелчком отшвырнув ее на труп – ему уже все равно! - я устраиваюсь поудобнее и закрываю глаза, окончательно уступая право на дальнейшее развитие событий Судьбе или Случаю – это как угодно. Полагаю, теперь моя история – уже, действительно, История…
Часть первая
1919
1
В этот город я перебрался еще летом 19-ого – почти вслед за вошедшей на полуостров армией. Не знаю, что послужило причиной моего выбора – скорее всего, звериное чутье и общее ощущение того, что Белое дело неминуемо обречено на поражение. Впрочем, не стану кривить душой: меня, основательно тогда уставшего от скитаний по воюющей, голодной стране, от забитых теплушек, от ночевок на грязных, заплеванных вокзалах, поманил тогда именно Крым – хотелось тепла, моря и хотя бы призрачного спокойствия, которое давали плеск волн и полузабытое стрекотание цикад по вечерам. То же чутье, кстати, подсказало мне выбрать не Севастополь, не Керчь, а этот городишко – с жалкими когда-то пятнадцатью тысячами жителей. Едва только ступив с парохода на благословенную эту землю, я подумал, что здесь, вероятнее всего, задержусь, и задержусь, по возможности, надолго – в то время понятие «надолго» могло означать и месяц, и три, возможно, даже больше! Привыкшие к кочевой жизни беглецы от Советской власти уже и пару недель относительного спокойствия воспринимали как благо – что уж говорить о большем!
Дела мои к тому времени были весьма паршивые: не сумев за всю мирную жизнь скопить сколь-нибудь пристойного капитальца, я, оглядываясь, стоял на пирсе и, полагаю, представлял собою весьма курьезную фигуру. Одетый в чужую офицерскую шинель с дыркой от пули на груди, я держал в руках потертый саквояж вроде тех, с которыми ездили к больным земские врачи – там было всё моё имущество: револьвер с тремя патронами в барабане, кастет и обёрнутый в газетный лист кусок мыла. Финансовое же благосостояние складывалось из надёжно сокрытой от любопытных взоров тощей пачки купюр самых различных государств: двадцать долларов северо-американских штатов, сорок франков (только не спрашивайте, как они у меня оказались) и несколько перемешанных между собой замусоленных донельзя ассигнаций - царских и "керенок" различного достоинства... То есть - ничего. Впрочем, прошу прощения, запамятовал: был еще перстень с довольно крупным яхонтом – прощальный подарок одной особы, имя которой, увы, принадлежало теперь одному лишь Небытию.
- Ну что, Всеволод Павлович? – по идиотской привычке, появившейся у меня за месяцы беготни от прелестей Совдепии и собственного одиночества, спросил я сам себя. – Кажется, все не так уж и плохо…
Направившись в город, я с любопытством разглядывал живописные бульвары, рестораны, которых здесь, кажется, было едва ли не больше, чем в свое время в столице на Невском проспекте, беззаботно фланирующих по улицам офицеров, дам и штатских – ощущение было такое, что я попал не на окраину бывшей Российской империи, а в некоторую банановую колонию, которую не коснулись ни война, ни разруха и, вообще, ничего из того, чему я уже второй год был самым непосредственным свидетелем. Не могу сказать, что я особенно стыдился внешнего своего вида – сами понимаете, особой альтернативы у меня не было! – но, пройдясь по Екатерининской улице, я понял, что выгляжу по меньшей мере странно – то ли контуженым окопником на излечении, то ли поиздержавшимся авантюристом. Последнее, впрочем, было ближе к истине. Поинтересовавшись у скорбного видом старика в потертом вицмундире насчет недорогих номеров, я выяснил, что, собственно, гостиниц в городе три или четыре, но все – безумно дороги! Слово «безумно» старик произнес особенно трагически, видимо, проникшись ко мне объяснимой симпатией, как к родственной душе – если не в прямом смысле, то уж в финансовом – точно! Надо сказать, я в тот момент, и правда, мало чем отличался от него – моя простреленная шинель и обмотки на ногах вполне гармонировали с блеском локтей его вицмундира.
- Я вам, молодой человек, советую пансион Смирнопуло, - доверительно склоняясь ко мне, словно делясь исключительным каким-то секретом, сообщил он. – Гадость – поразительная, но зато одно достоинство: дешевизна!
Поблагодарив старика за столь полезный в моих обстоятельствах совет, я направился в указанном направлении - к "гадости", вскоре уже обнаружив облупленное, неопределенного цвета двухэтажное здание, и бывшее заведением г-на Смирнопуло. Цены в нем, действительно, были удивительно низкими, ибо за бумажку в десять долларов я выторговал себе право жить в номере на втором этаже целую неделю: это уже какая-то определенность! За это время я рассчитывал выспаться, привести себя в порядок, оценить ситуацию и, возможно, устроиться на службу – последнее, вероятно, было из области бесплодных мечтаний, но – кто знает! Когда я зашел в номер, настроение мое несколько испортилось: это была клетушка размером три шага в ширину и пять в длину, но зато – окно с видом на Нахимовский бульвар! Кровать – без белья, с одним только грязным и пахнущим рыбой матрацем, но отдельная, моя собственная… Даже огромные, с палец длиной, тараканы, словно заждавшись постояльца, поползшие ко мне со всех дыр, не напугали – откровенно говоря, за последние полгода видел и не такое! По мне – так любой таракан гораздо милее, пардон, тифозной вши – а доводилось сталкиваться и с нею!
Разложив нехитрые свои пожитки, я спустился вниз и, высвистав на улице мальчишку-продавца газет, быстро пробежал глазами по заголовкам: это были севастопольский «Крымский вестник» трехдневной давности и – ага! - «Голос Юга России», издаваемый здесь. Довольный, я уплатил мальчишке и, купив заодно неподалеку пачку папирос, с наслаждением расположился в своей келье, закинув ноги на спинку кровати, открыв окно и благословляя героизм генерала Слащева, благодаря решительным действиям которого в недавнем июне я имел сейчас удовольствие наслаждаться приморским бризом.
Дела у Деникина, судя по газетным заголовкам, явно налаживались: была даже дана директива начать наступление на Москву. Союзники тоже не дремали, пока еще оказывая Белому движению значительную помощь. Отметив про себя некоторую излишнюю суесловную патетику, особенно свойственную провинциальным газетам, я перешел к местным событиям, интересовавшим меня гораздо больше. Здесь были и попытки дать экономический обзор, и уголовные новости, и всевозможные объявления, среди которых я обнаружил одно, поразившее меня некоей, я бы сказал, довоенной беспечностью: торговая фирма «Бредель и К» искала желающих приобрести значительную партию гаванских сигар… Гаванские сигары?.. Осведомившись о личности главного редактора, я узнал, что им являлся некто А.А. Банеев, а сама редакция расположена на Крымском бульваре… «Что ж!» - решил я, отчаянно зевая. – «Непременно наведаюсь!» - после чего, утомленный перипетиями последних дней, задремал.
Проснулся я, когда уже стемнело: внизу под окном слышались звяканье шпор, цоканье подков и женский смех. Ощутив довольно сильный приступ тошноты (а в последний раз ел больше суток назад), я, насколько это было возможным, привел в порядок свою одежду и уже через пару минут присоединился к праздно гуляющим по бульвару группкам, среди которых отметил, между прочим, французских и английских офицеров, ведущих себя весьма развязно – будто это был не Крым, а какая-нибудь Ницца. Один из них – лейтенант-британец – смерил меня презрительным взглядом, видимо, оценив мой гардероб, и сказал что-то товарищу, после чего оба громко расхохотались. Стиснув зубы, я проследовал мимо них и скоро набрел на заведение под названием «Парадиз», изнутри оказавшееся обычным третьеразрядным кабаком: в нем было слишком людно и накурено сверх всякой меры, так что я с трудом нашел свободное место. За облюбованным мною столом уже сидел какой-то щеголеватый поручик и слушал, обернувшись вполоборота, романс, исполняемый с эстрады немолодой уже певицей в накинутой на плечи шали.
- В Москве она пела не в пример лучше! – обращаясь ко мне, заметил он.
- Вот как? – тускло осведомился я, совершенно не узнавая поющую.
- Определенно, - усмехнулся поручик, отворачиваясь от нее. – Давно в Крыму?
- Собственно, сегодня с парохода, - отвечал я.
- Позвольте представиться – поручик Стефанович, адъютант военного коменданта полковника Эттингера, - отрекомендовался он, обводя рукою нехитрую закуску на столе. – Прошу – угощайтесь, судя по всему, вы голодны…
- Благодарю, - учтиво кивнул я. – Максимов, журналист, впрочем, уже бывший… ныне, скорее, человек без определенных занятий…
- Максимов, - откинулся Стефанович, сузив глаза, видимо, что-то припоминая. – Позвольте, а не вы ли тот Максимов, что писал в «Вечернем времени» у Суворина? Еще какая-то громкая статья была… дай бог памяти…
- Да, поручик, это я, - я был несколько раздосадован: былая скандальная моя популярность в нынешних условиях могла не только навредить мне, но и сыграть самую печальную роль – люди теперь были не те, там, где раньше было место для полемики, теперь просто взводились курки.
- Вспомнил! – Стефанович явно был удовлетворен своей памятливостью. – Статья называлась «Не заиграться бы!» - и рука его потянулась к графинчику. – Да, вы изрядно шуму тогда наделали – у нас в университете половина решительно вас поддержала, а вторая половина окрестила оголтелым черносотенцем! Что до меня, то я полностью согласен с вашим тогдашним заявлением: если бы все тогда думали как вы, то сейчас едва ли мы бы имели то, что имеем! Действительно, заигрались – в народничество, в конституцию, в либерализм… демократы, мать их!
Подлетевшему официанту в несвежей рубахе поручик заказал еще водки, котлет и зелени, причем, заметив мой нерешительный вид, безапелляционно заявил, что я могу ни о чем не тревожиться.
- Вчера сорвал изрядный куш – повинтили на славу! – и довольно похлопал себя по нагрудному карману. – Играете?
- Играю, - ухмыльнулся я, еле сдерживаясь, чтобы не растерзать лежащие передо мной котлеты. – Когда деньги есть…
На эстраде в этот момент так и неузнанная мною певица закончила травить души своими романсами, сорвав жалкие аплодисменты, и на ее место легко вскочил в дым пьяный ротмистр со знаком отличия Первого Кубанского похода на груди. Обведя дымный зал мутноватыми пустыми глазами, он чуть покачнулся и хрипло выкрикнул:
- Господа! Прошу всех наполнить бокалы! Только что получено известие: силами Кавказской армии взят Камышин! Ура, господа!
Все как по команде поднялись и затянули «Боже, Царя храни…» С сожалением отрываясь от еды, я вынужден был встать и, чокнувшись с поручиком, поддержать поющих под пристальным взглядом внимательно следящего за всеми ротмистра. Сильные залысины, аскетические скулы и твердый подбородок явно выдавали в нем натуру недюжинную. На мой вопрос о нем Стефанович презрительно скривил губы и негромко, видимо, из опасения быть услышанным, произнес:
- А! Шварц… Скотина и мерзавец, каких мало! – и, наклонившись ко мне, интимно продолжил: - Храбр безумно – это точно! – но бешеный… Лично я бы не хотел с ним встретиться в бою! Это он после «ледового похода» такой – пленных, сволочь, не берет – предпочитает шашкой рубить…
- Митенька, с кем это ты? – с кривой усмешкой прервал его неизвестно откуда взявшийся Шварц. Он все еще покачивался, но взгляд желтых глаз был холоден как дуло нагана.
- Позвольте, я сам…, - остановил я чуть смутившегося Стефановича. – Всеволод Максимов, журналист. Поручик только что рассказывал мне о вашем героизме – восхищен! Слыхал, что это, - я указал на знак похода на его груди, - просто так не давали!
- Э! – устало, сразу чуть обмякнув, отмахнулся Шварц, падая на стул рядом со мной. – Много вы в этом смыслите, господин журналист! Просто так – не просто так… Поди, в Крым-то поправить расшатанное здоровье прибыть изволили, а? – и неприятно уставился мне в лоб, словно прицеливаясь.
- Можно сказать и так, - я, не спеша, процедил сквозь зубы водку, выдержав его желтый взгляд. – После того, как в Петрограде товарищи чекисты уже взяли меня под арест и повели на Гороховую, я, ротмистр, склонен даже ваше общество воспринимать как бальзам для моего расшатанного здоровья.
- Ротмистр, не обращайте внимания, это он в иносказательной форме, - вступился за меня Стефанович, видно, боясь очередной вспышки гнева Шварца.
- В иносказательной…, - видно, пропустив мимо ушей мой вызов, хмыкнул тот, наливая себе в рюмку поручика и размашистым жестом выплескивая содержимое в рот. – Все вы, господа журналисты, сейчас в иносказательной форме… Одно сплошное иносказание! Честь имею! – и, опершись на стол так, что тот чуть не перевернулся, с трудом убрался от нас.
- Не советую с ним в другой раз связываться, - дружески подмигнул Стефанович. – Позавчера по приговору военно-полевого суда должны были повесить парочку местных большевичков – из тех, что еще месяц назад тут верховодили – так, не поверите, Шварц самолично вызвался исполнить! Еще и узелок так завязал, что у них ноги немного до земли доставали – минут десять «велосипед» крутили, пока полковник уже не возмутился.
- Весельчак! – заметил я по возможности хладнокровнее.
- Все мы тут не ангелы, - философски вздохнул поручик. – Озверели люди, понять можно! У Шварца, говорят, в Москве всю семью расстреляли – красный террор называется! Я вот про своих даже и не знаю ничего – живы ли? Отправлял с оказией письмецо – ответа не было! Вы давно из Петрограда? Как там?
- Голод. Разруха. Аресты. Кошмар, - ответил я, чувствуя, как пьянею с каждой минутой. – С вашего позволения откланяюсь – боюсь уснуть прямо здесь! Благодарю за угощение, надеюсь в скором времени отплатить вам тем же – во всяком случае, за мной должок. Сейчас я остановился у Смирнопуло, так что – всегда готов к вашим услугам…
Еле добредя до своего номера, я немедленно, даже не раздевшись, погрузился в самый сладкий, сытый и глубочайший сон, в каком не бывал уже, пожалуй, с месяц.
С признательностью за прочтение, мира, душевного равновесия и здоровья нам всем, и, как говаривал один бывший юрисконсульт, «держитесь там», искренне Ваш – Русскiй РезонёрЪ
Предыдущие заседания клоба "Недопятница", а также много ещё чего - в иллюстрированном гиде по публикациям на историческую тематику "РУССКIЙ ГЕРОДОТЪ" или в новом каталоге "РУССКiЙ РЕЗОНЕРЪ" LIVE
ЗДЕСЬ - "Русскiй РезонёрЪ" ЛУЧШЕЕ. Сокращённый гид по каналу
"Младший брат" "Русскаго Резонера" в ЖЖ - "РУССКiЙ ДИВАНЪ" нуждается в вашем внимании