В ранее утро дня, предшествующего Пасхе, чернец Агафон вышел за монастырскую ограду и направился к морю. Еще чуть светало и до заутрени было время. Достаточно, чтобы успеть облегчить душу. Агафон знал, что будет грешить, и потому спешил на звук рокота морского прибоя.
Прибой же в тот день был на диво хорош. Высокие волны, гонимые пронзительным, северным ветром с грохотом обрушивались на каменистый, узкий пляж под обрывистым берегом и откатывались прочь с громким шипением.
Чернец спустился по крутому спуску, подойдя к самой кромке.
– …! – прокричал он навстречу ветру и волнам, пробуя голос и с удовольствием осознавая, что не слышит самого себя.
–…! …!!!—снова заорал Агафон, и волны ревели в ответ, словно от возмущения.
–…!!! …!!!—Летели в шквал отборные словеса, и чернец чувствовал, как легчает на душе и отлегает от сердца.
Агафон топил, таким образом, в морской пучине свою греховодную страсть. Пагубная, она когда-то здорово попортила ему жизнь и, в итоге, привела его в этот монастырь в глухом краю на самом берегу Варяжского моря, служившим местом ссылки таких же, как и он, бедолаг, не могущих обуздать своих порывов к свершению грехов собственными силами. Пребывали здесь, очищаясь каждый от своей, личной скверны, прихваченной из мирской жизни, более полусотни человек братии. Среди них были чревоугодники, бражники, похотливцы, вруны, гневливцы, лентяи, воришки, не отличавшие своего от чужого, и еще много кого, чьи пороки были не столь очевидны.
Искушение Агафона заключалось в невоздержанности до грязных ругательств. До сих пор, тщетно пытался бороться он с этим недугом, но только здесь обрел уверенность в том, что, начиная новый день с клятвенным намерением быть воздержанным на язык и являть собой образец благоречивости, наверняка не нарушит его. Случались, правда, и осечки, но, в последнее время, они являлись скорее исключением, нежели правилом.
Когда-то, в миру, его звали Лукшей, но звали так редко. Обычно, именовали Хулей, так как слава о его способностях к хуле вышла далеко за пределы городища, где тот обитал, промышляя гончарством. Будущему чернецу Агафону требовалось совсем немного для того, чтобы предаться такой отборной хуле, что те, кто её слышал могли запросто впасть в оцепенение, а те, кому она была адресована, бросится на него, хорошо ещё если только с одними кулаками. У гончара же поводов к ней было достаточно. То круг не так крутится, то глина не так лепится, то покупатель на базаре носом крутит.
Когда был жив еще отец, на него была еще хоть какая-то управа. Батя был скор на расправу с сыном охайником. Пребольно хлеща по щекам, вышибая слезу, приговаривал: «Язык твой—враг твой, не до Киева, но в могилу сведет!»
Отец умер, оставив в наследство налаженный промысел. Прикусить бы Лукше язычок да жить в своё удовольствие, но, видно, не было для него иного, нежели предать хуле ближнего своего по самому пустяшному поводу. Плоды такого удовольствия созрели быстро и обрушились словно град прямо на голову бедолаги. Вначале перестали продаваться горшки, а потом, как следствие этого, ушли подмастерья.
Лукша, которого все теперь звали никак иначе, как Хуля, отвращал своим языком от себя всех и ничего не мог с этим поделать. Отборнейшие ругательства сыпались из него как зерна из прохудившегося мешка. Иногда ему сходило с руки, иногда его били, но зачастую доходило до судебных разбирательств.
Последнее было хуже всего.
Приходилось платить штрафы как оскорбленным истцам, так и за оскорбления судей, которые происходили сами собой.
Гривны, нажитые отцовскими трудами, истаяли, словно снег под весенним солнцем. Восполнить их утрату Лукше не представлялось возможности потому, что если сделать он еще что-то и мог, то продать ему не удавалось ничего. К товару нужно было зазывать, а у него получалось все с точностью до наоборот.
Лукша уж было впал в отчаянье, забросил дело и забражничал…
Тут, однако, в округе стали появляться странного вида люди. Чернявые, но лицом не хазары, они были облачены в странные черные одежды, подпоясанные вервием. Они говорили понятно, но странным, резким говором.
Лукша был несказанно удивлен, когда они постучались в дверь его дома. У нему уже давно никто не стучался. Это были византийские монахи-миссионеры, проповедующие Священное Писание. Они стучались в дверь, он ее открыл.
Не прошло и полгода, как Лукша отрекся от языческих истуканов, стоявших на окраине городища, крестился и постригся в монахи. Крещение и постриг дали ему новое имя – Агафон, предав забвению Хулю, и ввели в новое общество, устранив зависимость от старого.
Новой вере нужны были гончары.
Произошло чудо. Сила новой веры позволила отвергнуть всех и вся, кто и что доселе отвергали его с презрением. Истинность выбора подтвердилась спустя пару лет, когда в самом стольном граде Киеве князь Владимир низверг языческих истуканов, а жителей толпами загонял в Днепр принимать крещение в его водах.
Молитвы и посты стали преображать Агафона, но, чтобы преобразиться до конца требовалось время. А до тех пор на Агафона щедро сыпались епитимьи и ,даже, приходилось сиживать в яме на хлебе и воде. Благо, что хула его не была богохульственной. Словоблудие в новой вере считалось грехом, но не проступком. «Не суди, и не судим будешь», - гласило Писание, и брата Агафона не осуждали, но вменяли искупление греха. Искупая его, он и оказался здесь, в монастыре, на диком берегу Варяжского моря, где кончалась Русь и начиналась Корела.
И вновь брат Агафон убедился в истинности и величии веры Господней, неисповедимости его путей.
Море! Шум ветра, рокот прибоя и истошные крики чаек. Особенно чернецу полюбилась морская буря, ее неукротимая мощь и рев заглушающий все и вся вокруг. Рев, в котором тонула даже его отборнейшая хула. Велик Господь, создавший стихию, в которой можно утопить то, что доселе Агафон тщетно пытался утопить в себе.
Воистину, если борешься с грехом, то борешься не один, но с Божьей помощью. И Господь в деле этом поможет тебе как Господь. Человек может создать себе свой мир, но не способен создать такую стихию, как море – ничьё и для всех.
Агафон влюбился в море, которое прощало ему все его сквернословия. Он мог орать навстречу ему все, что угодно, изрыгать какую угодно хулу, и стихия вбирала это в себя, растворяла в себе все без следа. Если на земле ничто не проходит бесследно, то на море следов не остается. Особенный экстаз Агафон испытал в бурю, когда не услышал самого себя. Ему показалось тогда, что он слился с ней, с этой стихией, что он не лишний и не отвергаемый ей…
Однако, он еще не знал, что море способно порождать и опасные вещи.
Агафон поспел к самой литургии. Отбивал поклоны, творил крестное знамение, пел псалмы. Ему нравились все эти правила, которым нужно было беспрекословно следовать каждому по отдельности, отчего в итоге получалось так, словно действовал единый организм. Он уже наловчился понимать церковно-славянский настолько, что мог улавливать смысл читаемого во время службы иеромонахом Святого Писания, и наловчился в такой мере, что мог находить некоторые несоответствия между прочтенным и его последующем пересказом на родном языке Агафона. Быть может, чтец грек попросту не владел всеми тонкостями чуждого ему языка, но Агафон от такого всякий раз чертыхался про себя. Чертыхался и благодарил Господа за то, что тот давал ему сил удержать в себе греховный глагол. А также море, в котором он дотоле утопил те слова, которые не смогла бы удержать никакая сила.
Станьте частью нашей дружной компании)) Ставьте лайки, делитесь ссылкой, подписывайтесь на наш канал.
#фантастика #мистика #юмор #книги #чтение #романы #проза #читать #что почитать #книги бесплатно #бесплатные рассказы #фэнтези #викинги