По "Запискам" барона Иоганна Дитриха фон Эйхгольца (личного советника Карла Леопольда Мекленбург-Шверинского)
(В 1716 году, в Данциге, где находились царь Петр Алексеевич с царицей Екатериной Алексеевной начались переговоры касательно брачных трактатов между Русским и Мекленбургским домами).
Когда граф Горн, по словам Эйхгольца (здесь и далее), сочинял брачный трактат между покойным герцогом и его супругой, то не имел другого труда, кроме составленных выписок из прежних договоров герцогского дома, и за то дали ему 1000 червонцев и сверх того серебряный сервиз в 5000 гульденов. Ныне же российские министры и слышать не хотят о прежних договорах герцогского дома, говоря, что дело идет об императорской принцессе, которую следует иначе обеспечить, нежели прежних герцогинь Мекленбургских.
Прежним герцогиням, бывшим не одной веры с супругами, позволялось иметь только одного духовника; русские же требовали содержание архимандрита и 12 человек певчих. Прежним обер-гофмейстеринам назначали 500 талеров жалованья; теперь требовали 3000 и в той же соразмерности жалованья придворным дамам.
Бедный Эйхгольц (здесь по словам Эйхгольца) по целым дням спорил с Головкиным (Гавриил Ивановичем), Шафировым (Петр Павлович) и Толстым (Петр Андреевич), так что едва не подвергся кровохарканью (dass er hätte mögen Blut speÿen); а когда по вечерам герцог приходил к царице (Екатерине Алексеевне), то его светлость не упорствовал и соглашался на все требование российских министров.
Придворные русские дамы стали так ненавидеть Эйхгольца, что при появлении его громко восклицали: Hu ober-marschall! Bös Mann! Bös Mann! Но царь Петр Алексеевич, слыша cie, всегда защищал его, говоря: - Он прав; он делает, что государь его велит и соблюдает его пользу.
Предложили заплатить герцогу 200000 руб. серебром (по тогдашнему 400000 талеров), доставшихся Екатерине Иоанновие по наследству от родителя ее (здесь Иван V); но герцог, под видом великодушия, отклонил cie предложение и просил гарантировать ему лучше город Висмар. "Так, по словам Эйхгольца, у нас из-под носу ускользнули 400000 талеров. Зачем было не взять этих денег в зачет за несправедливые притеснения, претерпеваемые Мекленбургским краем от российского войска".
Носился слух, что генерал Адам Вейде и кн. Долгоруков соединятся с корпусом кн. Репнина в Мекленбурге.
- Берегитесь, ваша светлость (говорил Эйхгольц герцогу), чтобы эти русские не пожрали целого Мекленбурга. Герцог отвечал, - Пустое, они нам ничего не сделают. Нет народа, который бы довольствовался столь малым, как русские, - они едят траву и пьют воду.
Это показалось Эйхгольцу не без вероятным, потому что он помнил, какую превосходную дисциплину российские войска соблюдали в 1712 г., причем поддержание этой дисциплины ничего не стоило, кроме лучшего коня из герцогской конюшни, со сбруей, купленной в Парижа за 1800 талеров, и кошелька с 1000 червонцами, доставшихся в подарок главнокомандующему князю Меншикову (Александр Данилович).
Так и Петр Андреевич Толстой говорил, что войска не требуют ничего как: "un poco di pane! un poco di pane!"
По подписании брачных трактатов, герцог, вовсе не думая о совершении брака, избегал присутствия царя, извиняясь пустыми предлогами; с невестой обходился он весьма равнодушно и поступал чрезвычайно надменно с российскими вельможами, которым оказывал даже презрение, так что все перестали его любить.
Царь Петр Алексеевич скоро узнал герцога, и шведский его наряд (герцог воевал на стороне Карла XII), и шведский мундир его людей ему надоели; но, дав уже слово, настаивал на совершении бракосочетания. Накануне свадьбы (7-го апреля 1716 г.) герцог Карл Леопольд причастился св. тайн.
8-го апреля 1716 г., в день свадьбы, поутру, Эйхгольц, подойдя в кровати герцога, спросил его: - Каково теперь сердечку вашему и чувствуете ли вы, ваша светлость, себя спокойным? Герцог отвечал: «да!» и встав, оделся по своему великолепию, не забыв большой шведской шпаги на широкой богато вышитой перевязи.
Он никак не мог отвыкнуть от этой шведской моды, хотя Эйхгольц и нередко ему говорил: - Ваша светлость, с кем вы хотите драться, что всегда изволите носить столь огромную шпагу? Не лучше ли было бы, если б вы одевались равно с другими принцами - скромно и без особенного отличия? Эйхгольц замечает как странность, что герцог в день свадьбы не надел манжетов.
Герцог в день свадьбы обедал дома. После обеда, в 2 часа, приехал русский генерал Вейде (Адам Адамович), взяв герцога в своей карете к царю, ибо герцог не имел с собой собственного экипажа. Пред ним ехала в наемных каретах свита его: Вальтер, Габихтсталь, Беркгольц и Эйхгольц.
Площадь пред домом в Данциге, в коем жил русский царь Петр, и даже крыши соседних домов наполнены были народом. Когда герцог выходил из кареты, то зацепил париком за гвоздь и должен был стоять несколько минут с голой головою посреди народа, покуда верный Эйхгольц не успел снять парик с гвоздя и снова надеть ему на голову.
У царя находился король польский; их величества приняли герцога весьма благосклонно. В присутствии прочих Андреевских кавалеров царь наложил на герцога орден и все кавалеры, по очереди, обнимали нового своего товарища. Потом вошли в невесте (Екатерине Иоанновне), убранной великокняжеской короною (fast Kaiserliche Krone), и отправились пешком чрез улицу в каплицу, наскоро построенную.
Греко-российский епископ совершил обряд венчания, не взирая на представленные Эйхгольцом опасения, состоявшие в том, что процесс о разводе герцога с супругой первого брака еще продолжался в Вене и поелику греческая вера не принадлежала к числу принятых в римской империи вероисповедания, то законность нового брака в последствии времени могла быть оспариваема.
Посему Эйхгольц советовал герцогу обряд венчания поручить священнику, какого-либо в римской империи признанного вероисповедания; но герцог не внял этому совету. Во время церемонии, продолжавшейся два часа, царь Петр, по своему обыкновению, часто переходил с одного места на другое и сам указывать певчим в псалтыре, что надлежало петь.
Из церкви пошли процессией к вечернему столу и многие в народе громко восклицали: - Смотрите, у герцога нет манжетов!
Торжественный стол накрыт был в узкой комнате. Брачное ложе находилось в комнате, украшенной в японском вкусе, и наполненной японскими лакированными вещами, каких, по словам Эйхгольца, у русских много. Сама кровать была также лакирована и Эйхгольц опасался, что герцог в нее не ляжет, так как запах от лакировки был ему противен.
На площади, перед домом герцога, был фейерверк. Царь Петр Алексеевич, сопровождаемый королем польским Августом II и герцогом Мекленбургким, ходил и суетился по площади и сам забавлялся зажиганием ракет. Эйхгольц же ходил за своим герцогом, боясь падающих ракетных шестов.
Затем он сказал герцогу, что его светлейшая невеста в 10 часов удалилась в спальню и что уже пробит час пополуночи, а потому и его светлости пора ложиться спать. Наконец он убедил герцога войти в спальню и сам, утомленный и притом полупьяный, лег спать и заснул крепким сном, однако ненадолго.
Около 4-х часов кто-то разбудил его, сказав тихим голосом: - Эйхгольц, Эйхгольц, что это ты спишь? Проснувшись и очнувшись с трудом, Эйхгольц увидел пред собой герцога и сильно испугался, думая, что опять случилось такое происшествие (?) как с разведенной герцогиней. Но герцог велел ему не делать шуму и объявил, что хочет лечь к нему. Эйхгольц уступил ему свою кровать, а сам лег в Беркгольцу.
Не смотря на свой странный поступок, герцог на другое утро пошел в герцогине и поднес ей подарки. Потом велел Эйхгольцу заготовить уведомительные письма о заключенном браке к цесарскому величеству и ко всем курфюрстам.
На другой день царь Петр угощал новобрачных.
На третий день герцог обедал дома. Кроме обер-гофмейстерины, Екатерина Иоанновна имела при себе трех русских фрейлин: прекрасную Салтыкову, состоявшую в близком родстве со своей повелительницей, Балк (красавица Наталья Балк, родная племянница несчастного камергера Монса, казнённого в 1724 г., вышла впоследствии за флотского офицера Лопухина и пожалована была в статс-дамы) и третью, коей имени Эйхгольц не помнит (Воейкова).
Герцог спросил Эйхгольц, как водилось при прежних герцогах мекленбургских: допускались ли фрейлины в герцогскому столу?
Эйхгольц отвечал утвердительно, на что герцог шутя сказал: «Ты это говоришь потому, что ты влюблен в Салтыкову». Эйхгольц смеясь возразил: «А что за беда, если и так?» Герцог продолжал: «Если женишься на ней, то будешь со мною в родстве (мать Екатерины Иоанновны, царица Прасковья Фёдоровна была рожд. Салтыкова)
Эйхгольц благодарил за честь, от которой однако ж отказался, ибо смешно было бы, если б муж и жена не могли говорить друг с другом (Салтыкова не знала немецкого языка). Решено было, чтобы фрейлины обедали за герцогским столом. Но когда шли к столу, герцог, подозвав Эйхгольца, прикзал, чтобы придворные дамы, кроме обер-гофмейстерины, ели за маршальским столом, прибавляя: - Надлежит этих (девушек) заранее учить какими им должно быть.
Эйхгольц тщетно представлял герцогу, что cie им будет обидно и наконец, объявил, что в таком случае он, как тайный советник и обер-маршал, сам сядет за маршальским столом; а место его при герцогском столе может заступить Беркгольц.
Потом он подал руку Салтыковой и повел ее к маршальскому столу, объясняя ей, чрез Наталью Фёдоровну Балк, что им тут будет гораздо лучше и непринужденнее, нежели у герцогского стола. Салтыкова стала горько плакать и рыдать, не хотела даже отдать из рук веера своего и ничего не отведала, хотя Эйхгольц пал пред нею на колена, целовал у нее руки и просил, чтобы она успокоилась. Нечего делать! и другия девицы ничего не кушали.
По окончании стола, Салтыкова убежала в Екатерине Иоанновне: поднялись шум, рыдание, вопли и слезы, так что страшно было слушать. Царь сильно почувствовал сей поступок герцога, а Салтыкову отозвали от двора герцога.
Герцог щедро одарил российских министров и придворных, на что употребил купленные им за 70000 талеров драгоценности. Всем дарили перстни, даже служанкам при камермедхенах. Но с российской стороны Мекленбургцам ничего не подарили, ниже кривой булавки (nich eine krumme Stecknadel).
В числе заказанных в Гамбурге подарков было три перстня, каждый в 4000 талеров; поелику же невозможно было сделать их равной ценности, один перстень стоил только 3500 талеров, хотя видом не отличался от других.
По отъезде герцога из Данцига, Габихтсталь вручил перстни в 4000 талеров Головкину и Шафирову, а Толстому, как младшему тайному советнику, в 3500 талеров. Толстой, который вероятно велел оценить свой перстень, поднял великий шум и сказал Остерману: - Что герцог себе воображает, поступая со мною так подло и пр.
Остерман (Андрей Иванович), получив перстень в 1800 талеров, и желая успокоить Толстого, предложил ему взять вдобавок и его перстень. Толстой хотя на это согласился, но сей «грубиян», как его назвал Эйхгольц, не переставал принимать пред ним вида оскорблённого и невежливого и даже не принёс благодарности герцогу по правде своем в Шверин.