О пребывании Петра I в Шверине (Германия) "по запискам" барона Иоганна Дитриха фон Эйхгольца (личного советника Карла Леопольда Мекленбург-Шверинского)
К приезду царя (здесь Петр I посетил герцога после его женитьбы на племяннице Петра Екатерине Иоанновне) покои шверинского дворца были обиты красным бархатом и шпалерами.
Войска, по приказанию герцога (Карла Леопольда Мекленбургского, отца нашей Анны Леопольдовны), стояли при въезде царя (Петра Алексеевича 12-го мая 1716 г.), "в параде" и когда царь с герцогом проезжали верхом мимо войск, последний кивнул головой Эйхгольцу и выразил глазами, сколь он доволен иметь столь "прекрасных солдат".
Царь был принят с такими же почестями, как сам император (Карл VI). Разумеется, что ему были отведены лучшие комнаты во дворце. Когда Эйхгольц на следующее утро явился к царю для поклона, он не нашел никого в передней.
Проходя чрез несколько комнат и не встречая никого, он вошел в приготовленную для августейшего гостя спальню и увидел, что кровать осталась неприкосновенной. Наконец, услышав, что кто-то ходит по потаенной лестнице, он пошел по ней и застал царя под крышей в каморке, приготовленной для его камердинера, в кровати коего он изволил почивать.
Обеденный стол царь Петр Алексеевич велел накрывать в самой маленькой комнате дворца, ибо его величество вообще любил маленькие комнаты. Говорят, что это был его обычай. В Берлине он спал на медвежьей шкуре за дверьми. Предполагали, "что он это делает во избежание опасности, дабы не знали где он спит".
В Шверине царь начал лечиться пьемонтскими водами. Между тем герцог съездил на короткое время в Росток, чтобы сделать приготовления к приезду царя. На возвратном пути герцог остановился на обед в Пассене.
Квартирующие там русские солдаты жестоко бранили управителя этого имения за то, "что данный им хлеб нехорош и требовали лучшего, угрожая правителю, что в противном случае они поколотят его по-русски". Управитель спасся от них в комнате, где герцог обедал. Но раздраженные солдаты в открытые двери бросили туда данный им хлеб. Эйхгольц, смеясь, спросил герцога:
- Неужели это те самые люди, которые довольствуются водой и травой? Господи упаси меня от такого тестя, коего люди так бы со мною поступали!
Герцог молчал в изумлении. Эйхгольц "представил" герцогу картину, что если русские так поступают в его (герцогских) имениях, каково же должно быть их поведение в дворянских, и что он, герцог, как владетельный князь пред Богом и пред собственной совестью обязан поговорить о том с царем, - своим родственником.
Эйхгольц не переставал напоминать об этом герцогу; но когда сему последнему представлялся случай поговорить с царем Петром Алексеевичем, герцог Мекленбургский трусил и молчал как "онемелый" (als wenn er aufs Maul geschlagen wâre).
Однажды, увидев, что царь Петр прогуливается в саду, Эйхгольц снова начал "понукать" своего герцога, чтобы тот, пользуясь сим случаем, завел разговор о постоях (русских солдат). Герцог никак не мог решиться и наконец, сказал Эйхгольцу: - Ты сам поговори.
Эйхгольц принял на себя это поручение и действительно царь изволил издать регламент "сколько хлеба, мяса, крупы, сала крестьяне обязаны давать солдатам". Но даже и после регламента существенного облегчения мекленбургским землям не последовало.
Русские пили и ели не только во дворце, где "даже последний конюх требовал всего, что ему в голову приходило"; но и в городе, в домах, где жили российские министры, стол должен был быть накрыт целый день. "Русская толпа", по-Эйхгольцу, оставалась на шее герцога Мекленбургского до тех пор, пока царь Пётр, по славной кампании в Зеландии (?), не уехал в Голландию и потом во Францию.
(В 1717 году, будучи одолеваем шведами герцог Мекленбургский просил царя Петра, бывшего в то время в Ахене об оставлении в Мекленбурге 7-ми полков русских войск в "защиту герцога против всякого насильства". Государь сказал на то "dobre", но прибавил "знает ли герцог, что требуемые 7 полков составляют 11000 человек".
В связи с этим Толстой, Шафиров (Петр Павлович) и Эйхгольц решили так: раз царь обещает герцогу "защиту против всех, кто притеснять его будет неправильно", то он оставит у герцога два русских полка по выбору самого герцога; более войск было бы герцогу в тягость и царь советует ему отвести полкам квартиры в городах, в дворянских и герцогских имениях.
Когда, по прошествии времени, решение этих троих дошло до Петра и было переведено на русский язык, то государь усмотрев, что герцог повторяет просьбу о "защите против всех и каждого" вознегодовал и велел ответить герцогу Мекленбургскому, через того же Эйхгольца, что он подобной защиты никогда не обещал, разве только "в справедливых делах" и прибавил: - Я для герцога не намерен ссориться с императором и империей).
В Шверине царю нравилось обедать в герцогском саду, из коего был прекраснейший вид на Шверинское озеро. Герцог всегда требовал, чтобы его дворцовый караул занимал все посты. Эта герцогская гвардия состояла из людей исполинского роста, с огромными усами, и чем они видом были страшнее и суровее, тем более нравились герцогу.
Во время обеденного стола караульная четверка (по-обычаю) стояла здесь же с обнаженными шпагами. Царь, любя быть без принуждения и не на виду, неоднократно просил герцога избавить его от этих излишних почестей; но не преуспел в своей просьбе. Однажды вечером, когда комары стали беспокоить компанию, речь зашла о том, как бы скорее избавиться от них.
Царь Петр Алексеевич сказал герцогу: - Вот эти мужчины с обнаженными шпагами ни к чему иному не годны; велите им подойти и отгонять комаров огромными своими усами.
Когда царица Екатерина Алексеевна уезжала из Шверина, барон Эйхгольц ожидал, что она изъявит удовольствие от пребывания в Шверине своими обыкновенными подарками придворным чинам, и в особенности ему, как обер-маршалу. Но она не пожаловала ему "ни гроша" (nicht einen Kreuzer).
Когда он провожал ее до кареты, Екатерина Алексеевна только ему и сказала: - Я останусь у вас в долгу. (И так и осталась (ред.))