Поздно вечером к нам постучали. Не спали только я и Эрвин. Стук не был требовательным или сердитым, как бывало обычно. Он даже и не особенно слышен был, но и его хватило, чтобы все наши проснулись, как по тревоге. «Они, что, думают, из их бункера сбежать можно?» – буркнул Эрвин и пошёл открывать. Хотя удивительно, зачем страже вообще понадобилось стучать? Как будто они когда-либо спрашивали разрешения.
– Это к тебе, – бросил Эрвин, вернувшись.
Ребята приподнялись: что ещё за новости?
В «сенях» ждала Кнопка. Она протянула мне пиджак: «Спасибо».
– А как Вы прошли? Там же конвой.
– Я попросила.
– Попросили? – я непонятно почему заволновался и голос постарался сделать сухим и деловитым.
Она всё колебалась, сказать или нет.
– Спокойной ночи, – я хотел закончить разговор, который ничего, кроме тревоги, мне не доставлял.
– А вот Вы… Вы сказали, что могли бы сыграть любовь.
– Я этого не говорил.
– Ах да, точно… Но Вы смогли бы?
Я уже вспомнил целый ворох красивых отказов, но вместо них сказал:
– А Вам это так надо?
Она по-детски закивала:
– Да, очень, очень надо.
Мне, конечно, было интересно, зачем всё это, но я лениво протянул:
– И что мне с этого будет?
Она не ожидала, что я так скажу.
– А что Вам нужно?
– А что у тебя есть?
Она растерялась:
– Ничего.
Она видела, что я не ухожу. Я и сам удивлялся, чего это стою как вкопанный.
– А что делают влюблённые? – ей было очень интересно.
Я оглядел её с ног до головы: вот так поцелуешь, а она в обморок грохнется. Поэтому начал с самого безопасного:
– Ну, говорят всякие слова приятные.
– Какие?
Сегодня она всех нас потрясла как никогда, мы даже о ней говорить не могли перед сном, как обычно. И вот она здесь, передо мной, лопочет всякий бред, а я… Я же любуюсь ею, чёрт возьми.
– Ну, милая… Моя милая… Красивая… Моя маленькая, например.
Мне было не по себе. Что тут вообще происходит?
– А я тоже должна говорить?
– Непременно.
– Ну… Как ты хорошо поёшь.
– Это достоверный факт, его все знают. А что-то, чего не замечают другие, а только ты.
Она хмыкнула: вот задачка-то. Осторожно принялась меня рассматривать.
– Тогда… Мой милый будущий друг.
– Чего?
– Ведь этого же никто не знает, кроме меня. Или ещё… Подсолнушек.
– Это ещё что? – я ошалел.
– Ты такой же высокий, сильный, так же улыбаешься, и… Это неправильно, да? Это неприятные слова?
Я во все глаза на неё смотрел, она – на меня. Я не удержался и поцеловал её в щёку. Чего и следовало ожидать: Кнопка испугалась, и след её простыл.
Я не мог прийти в себя: вот это события. Ещё утром мы были чужими людьми, и вот мы уже на «ты» и едва не обнимаемся. По крайней мере, с такими темпами до этого недалеко. Да ещё на виду у моих собратьев и конвоя… Что происходит?
А за дверью – куча стукачей. И тут уже явно карцером не обойдётся. Одно то, что пленный и русская беседуют, может быть поводом для длительной ссылки куда-нибудь подальше, чем Сибирь.
***
На сцене выступал наш новый гитарный дуэт. Кнопка посмотрела на меня снизу вверх со стула, где сидела:
– А ты где родился?
Я осмотрелся: наши ребята были на другом конце кулис и, кажется, с удовольствием глядели на сцену. Я присел на корточки возле неё, чтобы не говорить громко.
– В Берлине.
– В самом?
Я угукнул:
– В районе Шарлоттенбург, возле драматического театра.
Я снова почувствовал этот приятный запах синего платья.
– Это такой с колоннами необычными?
– Ты там была? – я удивился.
Она смешалась:
– Нет… На картинке в учебнике было.
Я снова осмотрелся: приятели на том конце делали вид, что не обращают на нас внимания. Я тихонько взял её за руку, а она не оказала сопротивления. Я не хотел ускорять события, но её покорность была для этого большим стимулом. Она, кажется, впервые позволяла взять свою руку кому бы то ни было.
– С тобой спокойно, – не отрывая глаз от сцены, сказала она, – и тепло.
Я не новичок в любовных играх, но всё, что она мне говорила, ошеломляло меня, как наивную девицу перед Казановой.
Наш дуэт был следующим, и он получился отличным, и становился лучше с каждым выступлением. Часто публика не отпускала нас, и приходилось повторять на бис.
После случая с тайным рукопожатием мы два дня репетировали без Кнопки. Вроде бы, она приболела. Игра во влюблённых взяла паузу… А я каждый вечер ждал стука в дверь. Но его не было.
И вот на третий день утром она пришла на репетицию. Бледная и тихая. Кажется, глаза её зелёно-синие сделались больше. Эрвин поприветствовал её, а она в ответ только кивнула.
Сегодня Кнопка почему-то часто сбивалась. Ноты не помогли.
– Ты, что же, вот так и на концерте будешь? – менторша сидела, положив ногу на ногу.
– Я два дня без репетиции. Немного забыла. Извините.
Она опустила голову и, нервничая, потирала руки.
– Тут нас нагнало одно письмецо, – менторша вынула из кармана конверт, и вздремнувший конвой оживился:
– Ну-ка, ну-ка, что там за любовные послания для нашей козявки?
– Где ты была во время войны? – чеканила надзирательница.
– Вы же знаете. В эвакуации, у тётки…
– Которая умерла ещё до войны, – перебили её.
– Ну, умерла, но дом-то остался, – я видел, как запылали кнопкины уши.
– А знакомы ли тебе вот эти названия: Дубравка, Волхов, Смоленск, Сталинград, Варшава, Берлин…
– Они любому знакомы, Марья Николавна.
У нас дыхание спёрло, когда мы всё это слушали.
– Так ты не герой войны? – голос менторши стал неожиданно тёплым.
Кнопка встала:
– Знаете, что… – она закрыла крышку пианино. – Если Вы хотите, чтобы гастроли прошли успешно, прошу Вас эту тему больше не поднимать.
Повисла звенящая гробовая тишина. Надзирательница тоже поднялась. И её голос снова шёл из самого сердца:
– А с таким характером ты их, – она головой указала на нас, – точно могла за пояс заткнуть. И дойти до Рейхстага.
Кто-то из наших ребят даже рот открыл.
А Кнопка соскочила со сцены и ушла.
– Наташка – вот этот клоп – и Берлин? – переспросил конвойный.
Мы впервые видели менторшу такой растерянной и скорбной:
– А ведь не расколется, хоть батогами лупи.
Вечером она пришла на концерт. Заставили, видимо, чтобы не подвести очередных важных персон. Когда играли гитары, я подошёл к ней, понуро сидящей. Присел.
– Всё хорошо? – я взял её руку.
Она закивала.
– А ты сейчас играешь роль, ведь правда?
Я высматривал в её глазах и милом личике то, что она жаждала услышать в ответ.
– Играю.
Она успокоилась. Я почувствовал, как её ладонь прикоснулась к моему лицу, – и закрыл глаза: так упоительно было это прикосновение.
– Ты хочешь меня поцеловать? – спросила она.
Я поражался, как эта девчонка так скоро заполнила меня целиком, как же я допустил это?
– А ты хочешь, чтобы я тебя поцеловал?
Она кивнула, и я не заставил себя ждать.
– Два идиота! Вы нас всех угробить решили?
Я пришёл в себя, когда Эрвин зашипел в самое ухо. Мы с Кнопкой вскочили и переглянулись – правда, худших счастливейших идиотов ещё надо было поискать.
Пришло время нашего дуэта. Её Шуберт исполнял ей свою серенаду… Как же мне хотелось спеть её со всей радостью, которая сейчас переполняла меня, пусть музыка диктовала обратное. Я даже сразу не понял, что музыка остановилась, а Кнопка лежала на полу. Над ней закружились местные и менторша, пока один не подхватил её и не побежал к выходу, а следом – ещё целый хвост помощников. А я не смел к ней даже притронуться.
И мне показалось, что в этот вечер менторша сокрушалась вовсе не от сорванного концерта.
Продолжение следует...
Если вам понравилась моя повесть, поставьте лайк, ребят! А за подписку - отдельное благословение и благодарность!!!