Сентябрь 1859 года выдался в Москве на редкость скучным — та же пыль на Пречистенке, то же брюзжание старых дворян о "прежних временах", те же скрипучие половицы в особняке отставного генерала Ермолова. Но 22 числа у его ворот собралась настоящая толпа: дамы в шляпках, господа с моноклями, купцы в поддевках и даже крестьяне-отходники, все они жаждали хоть одним глазком взглянуть на настоящего "азиатского тигра", грозного имама Шамиля, недавно взятого в плен русскими войсками.
— Шамиль! Шамиль едет! — пронесся шепот по толпе, когда показалась коляска в сопровождении казаков.
Человек в черной папахе, с проницательными восточными глазами и аккуратно подстриженной бородой, даже не взглянул на зевак. Его взор был устремлен на неказистый особняк, где обитал тот самый "шайтан Ярмул", которым матери пугали непослушных детей в горах Дагестана. Для этой встречи Шамиль прервал свой путь в Петербург, где ему предстояло быть представленным императору и пожелал увидеть давнего врага!
Москва гудела от слухов: что будут делать два старых тигра наедине? Не вцепятся ли они друг другу в глотки? Не попытается ли кто-то из них отомстить за былые обиды? Шамиль потерял тысячи воинов и четверть века жизни на борьбу с русскими, а Ермолов был смещен с поста проконсула Кавказа из-за неспособности справиться с восстаниями, которые возглавил имам.
За закрытыми дверями они проговорили несколько часов, и никто, кроме них, не узнал, о чем была та беседа. Но не эта тайна оказалась самой интригующей. Внешний мир не подозревал, что в тот вечер в особняке на Пречистенке произошло еще одно событие, куда более неожиданное.
После отъезда именитого гостя, 82-летний Ермолов, едва держащийся на ногах колосс с серебряной шевелюрой и пронзительными серыми глазами, неожиданно столкнулся с вопросом, к которому оказался совершенно не готов. Его сын, бравый полковник Клавдий, только что вернувшийся с Крымской войны и подумывающий о женитьбе, спросил:
— Батюшка, о вас мне многое известно, ваши подвиги у Бородина и Кульма знает вся Россия. Но чтобы бы вы могли мне рассказать о моей матери? Какой она была? Почему не поехала с нами из Тифлиса?
Алексей Петрович на мгновение застыл, что-то кольнуло его сердце. Что он мог рассказать сыну? Что его мать была одной из многочисленных кебинных жен, тех временных наложниц, которых он менял, как перчатки? Что он силой забрал ее у законного мужа, воспользовавшись своей безграничной властью на Кавказе?
Но в глазах сына светилась такая надежда услышать нечто возвышенное, что старый генерал, никогда не отступавший перед вражескими батареями, дрогнул перед искренностью этого взгляда.
— Дай мне собраться с мыслями, сынок, — прохрипел он. — К такому разговору нужно подготовиться.
Ночью Ермолов не смог уснуть. Он ворочался в постели, пил воду, возвращался к подушке, снова вставал. Кебинные жены, мимолетные связи, исполненные прихоти властителя Кавказа, всё это проносилось в его памяти как смутный сон. Но ни одна женщина не задержалась в его жизни настолько, чтобы можно было назвать это любовью. Даже мать его сыновей, кумычка Тотай.
Властитель Кавказа
За карьеру Алексея Петровича Ермолова уцепился бы любой голливудский сценарист: взлеты и падения, тюрьма и слава, смертельные опасности и царская милость, и все это на фоне наполеоновских войн и покорения дикого Кавказа.
Его записали в Преображенский полк, когда он еще писался в пеленки, в одиннадцать лет произвели в унтер-офицеры, а в четырнадцать отправили на настоящую войну. Что и говорить, наши военкоматы с их восемнадцатилетним призывом показались бы мальчишкам того времени санаторием.
Блестящая карьера едва не закончилась, не успев начаться: девятнадцатилетнего подполковника бросили в каменный мешок Петропавловской крепости за дерзкий язык и связь с заговорщиками против Павла I. Лежа на сыром полу каземата, он слушал, как над головой плещется Нева, и давал себе клятву, что еще покажет этому миру, кто такой Алексей Ермолов.
После воцарения Александра I фортуна снова улыбнулась ему, ведь такие дерзкие и бесстрашные офицеры были нужны молодому императору. В 1812 году Ермолов уже был начальником штаба у самого Кутузова, хотя старый лис его и недолюбливал.
— Если бы я родился в маленьком немецком княжестве, то не отказался бы от короны, но в России мне достаточно стать вторым, — как-то сказал он царю, и тот не разгневался, а рассмеялся. Ермолов ходил в атаку на белом коне, спорил с фельдмаршалами, отпускал дерзости в адрес императора, и ему почему-то все сходило с рук.
После разгрома Наполеона перед Ермоловым открывались блестящие перспективы: командование гвардией, пост военного министра. Но он удивил всех, попросившись наместником на неспокойный Кавказ.
— Зачем вам эта дыра, Алексей Петрович? — удивлялись в светских салонах. — Дикие горцы, жара, лихорадка, никакого общества.
— На Востоке меня ждут новые Македонии, — отвечал он с загадочной улыбкой.
Настоящий ответ был куда прозаичнее и честолюбивее: в сорок лет Ермолову хотелось быть не просто генералом, а настоящим властителем. А где еще русский генерал мог почувствовать себя полубогом, если не на далекой окраине империи, за хребтами Кавказа?
В 1816 году Ермолов прибыл в Тифлис как проконсул, как римский наместник в варварской провинции. Он намеревался принести этим землям "порядок и просвещение", но на своих условиях. Его методы были жестоки даже по меркам того времени: он сжигал аулы, отбирал земли у горских князей, казнил мятежников, и при этом искренне считал, что несет благо этому дикому краю.
Кувшин воды
Их встреча ничем не отличалась от тысячи других случайных встреч на дорогах войны. Июльский полдень 1819 года, конный разъезд Ермолова с конвоем, пыльный аул в Кумыкской долине. Молодая женщина с кувшином воды на плече, неловко обходящая лошадей российского генерала.
Мы не знаем, что заставило Ермолова остановить коня и указать нагайкой на девушку. Может, необычная грация ее движений, может, смуглая кожа, отливающая персиком в ярких лучах солнца, а может, просто прихоть властителя, привыкшего брать то, что вздумается.
— Кто она? — спросил он своего толмача, не сводя глаз с девушки, замершей, как лань перед охотником.
— Дочь Аки из рода Джамматовых, Тотай, — ответил тот. — Обещана в жены местному джигиту Искендеру. Скоро свадьба.
Девушка испуганно пролепетала:
— Моего отца зовут Ака, и я помолвлена.
Ермолов криво усмехнулся и сказал слово, изменившее ее судьбу:
— Хочу.
Одно слово, и механизм власти закрутился с неумолимостью жерновов. К местному князю отправился гонец с сообщением, что генерал желает взять эту девушку кебинным браком, то есть временным, "браком для удовольствия", который мусульманский закон позволял заключать за деньги.
Откажет ли кто-нибудь всесильному Ярмулу?
Конечно нет. Князь поклонился, и отряд отправился дальше. Когда через две недели Ермолов вернулся в аул, ему доложили пренеприятнейшую новость: девушка успела выйти замуж за своего жениха.
Любой другой проглотил бы обиду или нашел утешение в объятиях другой красавицы. Но не таков был Алексей Петрович. Привыкший к беспрекословному подчинению, он воспринял это как личное оскорбление и бунт. Его люди явились в дом молодоженов и просто забрали Тотай, ошеломленную и плачущую. Ее отца, бросившегося в погоню, перехватили на полпути. Муж Искендер остался ни с чем. Говорят, он скончался через два года от позора и горя.
В Тифлисе Тотай поселили в доме генерал-губернатора, одели в европейское платье, наняли учителей, чтобы обучить русскому языку и светским манерам. Она плакала ночами, но днем стойко переносила свою судьбу. Постепенно слезы высохли, страх сменился смирением, а затем смирение перешло в привычку. А потом родились сыновья — сначала Север, потом Клавдий.
С годами отношение Ермолова к своей кебинной жене изменилось. Он по-прежнему не считал ее равной, по-прежнему держал как экзотическую птицу в золотой клетке, но начал замечать, что тоскует, когда надолго уезжает из Тифлиса. Что специально ищет подарки, которые могли бы порадовать Тотай. Что смотрит на нее иначе, чем на других женщин, которые у него были.
Но признаться в этом даже самому себе? Никогда! Алексей Петрович Ермолов, покоритель Кавказа, гроза горцев, влюблен в неграмотную дочь кузнеца? Нет, это было бы слишком!
Упущенная судьба
1827 год стал переломным в судьбе Ермолова. После десяти лет почти абсолютной власти на Кавказе его карьера рухнула. Новый император Николай I, подозрительный и мнительный, не доверял герою 1812 года, слишком популярному в армии и обществе.
— Ермолов слишком умен, чтобы быть просто верноподданным, — говорили при дворе.
— Он царек на своем Кавказе, того и гляди корону себе заказывать начнет, — шептались завистники.
После коронации Николая и восстания декабристов положение Ермолова стало шатким. Заговорщики называли его имя среди возможных членов временного правительства, и император это знал. В Петербурге уже был назначен его преемник — генерал Паскевич, любимец Николая, который вскоре прибыл на Кавказ с тайной миссией найти недочеты в управлении Ермолова и доложить о них государю.
И тут, на пороге краха своей карьеры, Алексей Петрович впервые задумался о том, что теряет не только власть и положение, но и семью. Можно ли было назвать семьей то, что связывало его с Тотай и их сыновьями? По закону — нет. По сердцу — возможно, да. На седьмом году их странного союза он впервые обнаружил, что не хочет с ней расставаться.
— Поедем со мной в Россию, — сказал он Тотай однажды вечером, когда они сидели в тифлисском саду под старой чинарой. — Если примешь православие, мы сможем обвенчаться по всем правилам. Ты станешь генеральшей Ермоловой.
Она долго смотрела на него своими миндалевидными глазами, в которых отражались звезды южного неба, а потом тихо ответила:
— Нет, мой господин. Я не могу предать веру отцов. И что мне делать в холодной России, где я буду всегда чужой?
— А здесь ты разве не чужая? — вспыхнул он. — Разве кто-нибудь принял тебя, кроме меня?
— Здесь хотя бы солнце такое же, как в моем ауле, и горы видны из окна, — улыбнулась она печально. — И здесь я могу читать свои молитвы, не боясь осуждения.
Он не привык к отказам. Весь Кавказ трепетал перед ним, а эта хрупкая женщина осмелилась сказать "нет"! Но вместо гнева он почувствовал странную пустоту, словно из него вынули что-то важное, без чего сложно дышать.
Тогда начался торг за детей. Ермолов был непреклонен: сыновья поедут с ним. Они будут учиться в лучших учебных заведениях России, станут офицерами, людьми света, а не дикарями в горах. Тотай плакала, но понимала, что это их шанс на лучшую жизнь.
— Хорошо, — сказала она в конце концов. — Но обещай, что они не забудут о матери.
— Клянусь, — соврал Ермолов, уже зная, что не сдержит это обещание. Как только они пересекут Кавказский хребет, он сделает все, чтобы вытравить из мальчиков память о мусульманском прошлом.
В день отъезда Тотай стояла у ворот его дома, держа в руках тот самый кувшин, с которым он когда-то встретил ее на дороге. Этот сосуд, когда-то наполненный прохладной горной водой, теперь был так же пуст, как и ее будущее.
Тени прошлого
Встреча с Шамилем всколыхнула в душе Ермолова давно похороненные чувства. Имам был почти его ровесником, тоже седовласым стариком, чье тело утратило былую силу, но глаза все еще горели внутренним огнем. И оба они пережили взлет и падение, оба потеряли то, что, казалось, принадлежало им по праву.
О чем они говорили в кабинете, когда двери закрылись за ними? О политике? О войне? О том, как молодые головорезы вроде генерала Барятинского, пленившего Шамиля, сменили их поколение? Никто не узнает, но на прощание Шамиль сказал фразу, которую слышали сыновья Ермолова:
— Ты злой человек, Ярмул. Если бы не ты, наши народы могли бы жить в мире.
Этой ночью к Ермолову вернулись сны юности — горы, вершины, покрытые снегом, быстрые реки и рассветы над Кавказским хребтом. И среди этих величественных пейзажей стояла хрупкая фигурка Тотай с кувшином воды на плече.
После отъезда с Кавказа Ермолов узнал, что Тотай вышла замуж за какого-то местного джигита. Весть уколола его неожиданно острой ревностью. Как она могла? Хотя разве он сам не оставил ее? Разве не он всегда ставил свои амбиции выше чувств?
В Москве он превратился в почитаемую реликвию, героя былых времен. Николай I с опаской относился к нему, но не мог не выказывать уважения — слишком уж популярен был "дедушка русских солдат" в народе. А потом началась новая жизнь: особняк в Москве, поместье под Орлом, рассказы о былых победах, визиты литераторов и художников.
Он заботился о сыновьях, они все получили образование, стали офицерами. Он гордился ими, но никогда не рассказывал им правду об их матерях. Да и зачем молодым офицерам знать, что они дети наложниц?
Но теперь, когда Клавдий сам стал взрослым мужчиной и задал прямой вопрос, старый лис оказался в ловушке.
Соврать? Но ведь Клавдий боевой офицер, георгиевский кавалер, он заслужил правду.
Сказать правду? Но какую боль это может причинить сыну.
Ложь как искупление
Утром после бессонной ночи Ермолов выглядел еще более изможденным, чем обычно. Камердинер Илья, увидев хозяина, сидящего в кресле у окна, запричитал, ведь доктор запретил барину спать на кресле. Но Алексей Петрович только отмахнулся.
За завтраком Ермолов был молчалив. После трапезы он поклонился слугам, поблагодарив каждого по имени-отчеству, старая привычка, которая удивляла всех, кто знал о его крутом нраве.
— Клавдий, зайди ко мне в кабинет, — сказал он наконец.
В прокуренном кабинете, где на стенах висели портреты императоров и карты покоренных земель, Ермолов усадил сына в кресло и начал свою исповедь:
— Я встретил твою мать, когда объезжал Кумыкскую долину. Она шла по дороге с кувшином воды, и я сразу понял, что нашел свой идеал...
Так начался самый удивительный рассказ в жизни Алексея Петровича Ермолова — история любви, которой никогда не было. Он говорил о взаимной страсти с первого взгляда, о семи годах безоблачного счастья, о том, как Тотай не захотела менять веру и потому не могла ехать с ними в Россию, о благородстве ее рода и о тайном приказе императора, который вынудил их расстаться.
— Но не думай, что это был мезальянс, — горячо говорил старик, увлеченный собственной выдумкой. — Тотай происходила из древнего и славного рода, в твоих жилах течет кровь горских князей.
Клавдий слушал отца с полуоткрытым ртом, глотая каждое слово, как умирающий от жажды ключевую воду. Ему так хотелось верить в эту красивую сказку. И он верил.
Когда сын вышел из кабинета, на его губах играла счастливая улыбка. Теперь у него была история, которой можно гордиться, история для будущих внуков и правнуков. А старый генерал остался один на один с собственной ложью.
Но странное дело, чем больше Ермолов вспоминал придуманную им историю, тем больше верил в нее сам. Он добавлял детали, приукрашивал, изменял события так, как они могли бы случиться, если бы он был другим человеком, живущим другой жизнью.
Постепенно выдумка вытеснила реальность, и он сам начал верить, что любил Тотай, что был готов бросить все ради нее, что только обстоятельства разлучили их.
Он умер в 1861 году, цепко хватая за руки врача и повторяя: "Пойми же, друг мой, я жить, жить хочу!"
В свой последний миг он не увидел тесную, набитую родней комнату московского особняка. Перед его угасающим взором возник горный аул, сложенные из темного камня сакли и радостно улыбающаяся Тотай, идущая ему навстречу с кувшином воды.