Галина тоскливо смотрела в потолок, не в силах пошевелиться. Ноги с руками вроде вот они, на месте, а такое чувство, что веточки сухие да ломкие вместо конечностей подвижных. Так ломит их, что аж выть охота. И выла бы Галина, да из сил уже выбилась, охрипла, потому и могла только моргать глазенками своими.
- Хучь бы прибрал он меня поскорее, или каво ли! Сколь уж можно вот так лежать? Все бока уж отлежала, сил нет. И встать бы, так тоже обессилела, даже шевелиться уж неохота. Что чурка с глазами. С виду вроде человек, а ближе глянешь- слезами умыться охота. Одна оболочка и осталась. Скелет тощий, кожей обтянутый, да и от кожи одно название осталось. Дряблая она вся, кожа- то, сморщенная, да тонкая, что пергамент. Пальцем ткни, и уже дыра. Охо-хо, грехи наши тяжкие...
Зашлась бабка Галя тяжёлым, надсадный кашлем, да так, что аж в глазах потемнело. И угораздило же простыть! Думала, что ерунда, пустяки, чуток полежит, да обыгается, оздоровит, ан нет. Шибко болячка прицепилась, клешнями своими противными вцепилась в старуху, и отпускать не хочет. Сколько дней болеет она вот так? Однако уж третья ночь на исходе. В те дни хоть маленько вставала, а сегодня и встать не может, сил нет. Изба совсем выстыла, ажно пар изо рта идет, а рот до того пересох весь, что даже губы полопались, и язык распух.
Вот так помрёт она тут, одна- одинешенька, и не хватится никто, покуда время не пройдёт. Да и кому уж теперь помнить- то про старуху? Родни и нет уж никакой. Сын единственный ещё по молодости утоп, а больше детей и не случилось. Да и муж уж сколь лет лежит в земельке, полеживает, её, Галку, поджидает. Братья да сестры тоже уж не живые давно, одна она колготится ещё, пыжится, за жизнь свою держится да коптит небушко. Разве что Дарья хватится, да и то навряд ли. Уж сколько лет не то, что не здороваются они, даже не глядят друг на друга. До того разругались две бабки на старости лет, и не гляди, что пол жизни не разлей вода были. А что разругались? То ли серьезное что? Так, глупости. И чего Галине в голову взбрело, что Дарья на мужика ее заглядывалась, неровно дышала к нему?
Лежала бабка Галя в полудреме, вспоминала жизнь свою. Вроде большая та жизнь была, а вспомнить и нечего. Словно глазом моргнула, и пролетели годики. В нескольких словах можно описать эту жизнь. Родилась, выросла, вышла замуж, да состарилась.
Хотя нет, лукавит Галка. Есть что вспомнить, только надо ли? Ладно бы рассказать кому, а для себя уж на сто рядов всё вспомнила, да на столько же забыла.
Хоть нелёгкая жизнь досталась Галке, а всё же хорошо она прожила её. В войну родилась, крохотная ещё была, когда война- то началась. Хоть и туго пришлось в те годы, а ничего, справились люди, выжили. Выросла Галя, рано замуж пошла. Да тогда никто долго не сидел в девках.
Ни дня без работы не сидела Галка. Всю жизнь на ферме проработала, всю жизнь в доярках была, в передовичках. Её даже в газетке печатали, мол, пример берите с Галки- то Ерохиной.
Сынок один родился, и за тем не углядели. Горевали конечно вместе с мужем, да только разве вернешь парнишку? Так и жили. Муж Галкин не долго прожил, всего-то годок на пенсии и побыл. И братьев, и сестер, всех схоронила Галка, а вот так коснись, что помрет она, и похоронить некому будет.
Мысленно сама себя похвалила бабка, мол, молодец я какая, узелок смертный давно готов, уж почитай годов двадцать лежит. Она его раз в год перебирает, а то мало ли? Нынче вот только руки не дошли, не проверила узелок. А платье однако велико стало, потому что высохла она, Галка, иссохлась вся, скукожилась, что яблочко прошлогоднее на ветке. Ну да ладно, то ли беда? Как обрядят ее, так и закопают. Ей уж без разницы будет.
Встрепенулась бабка Галя, приподнялась на локтях, да назад опустилась, обессилев разом. О-хо-хо, грехи наши тяжкие! Да кому нужна- то она, закапывать ее? Хоть бы к лету хватились, а то вот стыдобушка- то будет! Некому об ней переживать, некому печалиться, что не видать бабки Гали.
Вымерла деревенька, зачахла, загнулась, еле теплится в ней жизнь, того и гляди, что совсем издохнет. Жильцов осталось- по пальцам пересчитать можно, а стариков и подавно, раз, два, да и обчелся. Кто поумнее, так давно уехали, сбежали ещё в те времена, когда развалился колхоз. Остались те, кому уж или ехать некуда, никто нигде не ждёт, или бестолочь, пьянчужки, да такие же старики, как она, Галка.
Раньше- то вон какой колхоз был! И народу много было, а сейчас что? Вот помрут старики, молодёжь сопьется, и забудут люди, что была тут когда- то деревня. Одно кладбище и будет напоминанием, что жили тут люди, любили, рожали, да вышли все, померли.
Пыжилась поначалу ещё деревенька, пыталась жить, пыталась встать с колен после того, как не стало колхоза. Сначала частник и поля в аренду взял, засеял всё пшеницей, соей да рапсом. Лен ещё посеяли, то-то мужики плевались, пока обрабатывали эти поля! С пшеницей хлопотно, а тут и вовсе. Путается лен этот, горит, неуправляемый, вредный. Ну что за культура такая? И что за баловство, кому он нужен, лен этот, соя новомодная, да рапс?
Хозяин новый тогда лишь усмехнулся, мол, много вы понимаете! Одной пшеницей сыт не будешь, надо в ногу со временем идти, а потому сеять будем то, что востребовано, на что спрос есть, что денег приносит.
Коровушек пригнал частник, ожила ферма. Замычали кормилицы, заработали аппараты доильные, зазвенели подойники, да хохот баб- доярок эхом раздавался по стенам каменным.
Бабка Галя в ту пору уж давно на пенсии была, а все одно копеечка не лишняя. Где огурчиков банку в столовую продаст, где капустки, да картохи излишки сдавала. И столовой польза- почти задарма обеды мужикам варят, и ей к пенсии приработок.
Несколько лет всего и продержался частник тот. А потом бросил всё, мол, не рентабельно это. Живете у черта на куличках, не добраться до деревни, так еще и работать никого не заставить. Гиблое дело с вами дела иметь. Что за люди? Им и работу, и зарплату, и отпуск, как положено, а толку? Каждый норовит унести то, что плохо лежит. Тянут, тащат, воруют, работать не хотят, только пить горазды. Пряником медовым на работу не заманить вас. Ай, да что уж говорить?
Махнул мужик тот рукой, мол, не хотите по людски, живите как хотите. Я-то не пропаду, а вот вы завоете, заплачете.
И ведь как в воду глядел мужик- частник. Завыли люди, заплакали, а толку? Заросли сорной травой поля, опустели дворы, облупились стены, некогда беленые, проплешины появились. Упадок да разруха кругом. Молодёжи то совсем туго пришлось. Кто на вахты поехал, кто хозяйство разводить стал, коров да свиней, а кто насовсем сбежал, бросив дома. Пенсионерам проще было, хоть пенсию давали, да огороды опять же выручали, а молодым на что жить?
И ведь всё равно не хотела деревня умирать, словно боролась с реальностью, пыталась жить.
Мужик, что из местных, несколько лет на вахту ездил, а потом сколько- то леса в аренду взял, мол, будем работать, живы будем- не помрем.
Пихтоварку поставил, пилораму наладил, загудели лесовозы большие, размесили, раскатали дороженьку в лес, что травой подернулась давненько. Загудели бензопилы, застучали топоры, на разные голоса мужики загалдели, то тут, то там крепкое словцо слышно стало.
Набрал мужиков на работу начальник новоявленный, здание столовой то ли в аренду ему дали, то ли так просто, кто там что узнавал? Девок на работу взял, мол, обеды варить будете, мужиков кормить, а то не дело это, всухомятку- то. И опять к бабке Гале повара потянулись, то за картошкой, то за капустой квашеной. А она и рада стараться. Не из-за денег, а от того, что заделье есть у ней, что пользу она приносит людям, есть для чего дальше жить. А то какая жизнь без дела-то?
Да только вскоре за голову взялся тот мужичок. Не привыкшие люди эти к работе. Ночь пропьют в лесу, а на утро какие с них работники? Так, шалтай- болтай. И за что таких кормить? За что получку им давать?
И у мужиков обидки начались, мол, требует шибко много. Кому же охота корячиться да пупки развязывать, пусть и за хорошие деньги? Покумекали они, сговорились меж собой, да плюнули на работу эту, мол, пусть побегает за нами, а мы подумаем, как нам работать.
Начальник ни за кем не побежал. Набрал людей со всего района, и стал работать, как работал. Кое-кто из местных пришел, повинился, да назад попросился, а другие как пили, так и пили.
Сколь-то лет работал мужик спокойно, и себе на жизнь зарабатывал, и мужиков -работяг не обижал. А потом с лесхозом проблемы начались. То ли лишка захватил, за что не уплОчено было, то ли с кем не поделился, а только не дали ему добро на следующую деляну, мол, на тот год приходи, будем посмотреть. Мужик только плечами пожал. На нет и суда нет, тем белее, что лесу готового на год с лишком хватит, пока этот переработает, а там глядишь, что и решится.
Ничего не решилось. Не дали мужику лес. Он, не долго думая, всю технику распродал, и пилораму продал, и пихтоварку, и леса остатки на дрова пустил, да тоже продал, и в город к дочкам уехал. Может правду люди говорили, а может брехали о том, что у него там, в городе, целые хоромы, и деревенька ему и даром не упёрлась.
Ему- то не уперлась, а люди совсем без работы остались. Совсем туго стало. Замерла деревушка, зачахла. Кто мог, собрали последние силенки, домишки за бесценок продали, да подались куда подальше, а остальные жили, как раньше. Да там тех остальных и было- то всего- ничего. И на что живут? На что пьют? Говорят, что им нынче за детей большие деньги платят, вот и рожают они каждый год.
Бабке Гале тоже тоскливо сделалось. То курей держала по сто штук, яйца продавала, и огород огроменный сажала, одних помидоров под 200 корней! А тут кому теперь это все надо? Покупать желающих нет, все им дорого. Им бы все даром дали, так они бы и радовались, да хохотали.
Рассаду по привычке с размахом хотела бабка нынче посадить, да вовремя спохватилась. И куда ее насаживать? И есть некому, и здоровье у нее уже не то. Чай, не девочка уже, и не бабеночка. Бабка, старуха. 85 годов нынче по лету стукнуть должно. В один ящик и сыпнула семян чуток. Много ли ей одной надо?
Ровесники её что мухи, мрут и мрут, лихо выкосила их смертушка. Уже и тех, кто помоложе её всего ничего осталось, и совсем молодые на кладбище места заняли, одна она да Дарья из стариков старых и остались. И ведь Дарье есть куда ехать. Дочка у ей в райцентре живет, да сынок в пригороде. Что дочка, что сын, наперебой зовут Дарью к себе, да только не едет бабка, мол, дома помирать стану, не хочу вам обузой быть.
Хоть и не общаются меж собой бабки, так деревня, все у всех на виду, да на слуху. В магазин как сходишь, так все новости и знаешь. Кто родился, кто женился. И друг про дружку все знают бабки, но ссору свою не прекращают.
Задремала бабка Галя под мысли свои невеселые, захлестнулась сном бредовым, и снится ей, что дверь в избу хлопнула, и вроде кто- то кричит:
- Галка! Галка, ты тама живая хоть? А ну вставай, калоша ты старая! Ишь чего удумала, лежмя лежит! Я вот как палкой тебя сейчас отхожу, так будешь знать, как валяться!
И так ясно слова эти она услыхала, что аж улыбнулась во сне: Дашенька пришла, не забыла ее, подруженька милая! А потом, прямо там, во сне, вспомнила бабка Галя, что в ругани они с Дарьей, и сроду не пойдет к ней Дашка на поклон, потому как гордая шибко. И улыбка с лица сошла, а рот искривился в гримасе, и из глаз слезы покатились. Силится бабка глаза открыть, а не может, потому как боится, что поблазнилась ей и Дарья, и голос ее. Вот откроет сейчас она глаза, да окромя потолка серого и не увидит больше ничего.
-Галка, ты тама хоть живая? Чего развалилась, говорю? То лыбится, что полоумная, а следом слезы льет! Ты батарашки*- то свои открывай давай, да сказывай, что валяться удумала? Нет, вы погляньте на нее! Изба простыла вся, едва ли иней на стенах не висит, пар изо рта идет, рассада ажно уши повесила, а она валяться удумала! Лежит, в тряпьё кутается! Ты мне еще скажи, что костлявую поджидаешь?
И так хорошо стало бабке Гале, так спокойно, что зажмурила она глаза еще сильнее, да улыбнулась во весь рот. А потом, нечаянно хапанув воздуха лишка снова раскашлялась она, сильно, надсадно, аж до слез.
-От сколь лет живешь на свете, Галка, а умишки- то как не было, так и нет! Опять раздёшкой на улку бегала? Остыла вся, окаянная! А я гляжу, печка не топится у тебя! Ну ладно, позавчера теплынь на улке была, я тоже не топила. А вчера уж впотьмах меня Ванька домой привез, гостила ездила к имЯ. А давеча в магазин пошла, да думаю, дай , спрошу у Таньки- то, была ты за хлебом или нет? От дура ты, Галка, и есть дура! Помирать буду, но к Дашке ни ногой? Ты почто такая есть- то, Галь?
Выплеснув свои эмоции, сказав Галке все, что было на душе, устало опустилась Дарья на краешек кровати и заплакала.
-Я ить так бежала к тебе, Галка, что ажно упала, ногу вон зашибла! Насилу доволоклась к тебе! Думала, что все, прибралась ты, окаянная! А ты тут лежишь, полеживашь! Карга ты старая, Галька! Чтоб тебя! Так напугала ты меня, что ажно сердчишко зашлось! Я каво тута без тебя делать- то стану? Хоть рядом ложись, да помирай!
И бабка Галя, снова улыбнувшись во весь рот, тихо сказала:
-А вот дулю тебе, Дашка! Не дождесси ты моей смертушки, мартышка ты старая! Ишь, чё удумала! Да как язык твой только повернулся, хоронить меня раньше времени? Живая я, Дарьюшка, живая.
Вскинулась Дарья, руками всплеснула, мол, ты однако и не емши? Лежи, покуда я домой сбегаю, у меня там лапша стоит, свежая. Лежи, Галка, лежи, я скоро.
Это на словах скорая Дарья, а на деле- старуха уже. Покуда до дому дошла, покуда шель- шевель, да обратно идти, вот час и прошёл. Галка за это время извелась вся. Лежит и думает: то ли было, то ли нет? Или померещилась ей Дашка- то?
Она уж опять сном захлестнулась, когда сквозь сон услыхала, как дверь скрипнула.
- Пришла я, Галь. Ты давай, хоть садись, кормить тебя буду, да печку истоплю, покуда не окостыжилась ты на кол.
И откуда силы у бабки Гали взялись? Подсобила ей Дарья, усадила её в подушки, чашку с супом на подушку поставила, кормит её, что дитя малое, с ложечки. Первую ложку Галка едва проглотила, нехотя, через силу. Вторая уже лучше пошла. А дальше как по маслу, только рот успевала открывать, а потом и вовсе, забрала ложку, да сама хлебать начала.
Хорошо стало бабке после супа свежего да горячего. Такое тепло внутри разлилось, что жить захотелось. А уж как затрещали, взялись огнём дрова в печке, так совсем хорошо стало.
Дарья помимо супа еще и таблеток горсть Галке сунула, мол, хлебай давай, болезная. И чаю свежего заварила, с малиновым листом да мать- и- мачехой. У Галки и сила появилась в теле, руки да ноги шевелиться стали, по нужде приспичило, встала пошатываясь. Умылась , да волосы свои седые ладошкой пригладила, за стол села, и Дарья напротив.
Сидят старушки, улыбаются, прихлебывают чай. Словно и не ругались вовсе.
-Ты каво делала- то, Галка? Где так остыла?
Вздохнула бабка Галя, да вспомнила, как картошку из подполья вытаскивала.
-Вода в подпол подошла, картоху топит. Жалко ее, всеж-таки мой труд, все летишко на ей пласталась. Полезла доставать, а там воды уж полно, и все прибывает. В сапожишки набрала воды ледяной. Мне бы вылезти, шут с ей, с картохой- то, да куда там! Жалко. Покуда не вытаскала ведрами что смогла, не угомонилась. Полишки смыла едва- едва, да без сил упала. А к вечеру ходо стало мне. Ломало всю, корежило, думала, что все, смертушка пришла. А дальше хуже только стало. Спасибо хоть ты ко мне явилась, Дарьюшка, а то бы померла, как есть померла!
Дарья, глянув на подругу, с усмешкой сказала, мол, так и знала я, что жадность твоя тебя сгубит. И далась тебе твоя картоха! То ли сожрешь ты ее? Вот сколь тебе ее надо, Галка? Один шут под яр снесешь ее. так и пусть бы лежала в подполье, потом бы уплатила кому рублишек, та и вытаскали бы тебе ее.
Потупила глаза Галка. Все так. И сама она себя костерила, на чем свет стоит, ругала сама себя, что застудилась, надсадилась с картохой этой, да что теперь локти кусать, когда дело сделано.
-Ох, Дарья, стыдобушка - то какая! В чистый четверг хотела печечку одернуть, побелить, да вишь- ты, свалилась. Грязнулей в Пасху пойду, зас....ранкой. И куличей не настряпала. Простит ли Бог меня, Дарья?
-Да тьфу на тебя, Галь! Надуется Бог, обидится на тебя, что печка у тебя не беленая. Ты вот умная ли, или всю жизнь прикидывалась, что умная? Живая, и то ладно, а печка- стоит она, да и пусть дальше стоит. А куличи мы с тобой завтра печь будем. Я тоже не стряпалась еще. Мука- то есть у тебя, Галь?
Улыбнулась баба Галя, и кивнула головой, мол, есть мука, как не быть? По привычке припасаю с осени.
-Ну и ладненько. Я с утра- то прибегу к тебе, у тебя стряпаться будем, в печке, как раньше. А то в духовке все одно не то. Ох, Галка, как жалею я, что печку - то свою выкинуть позволила! Как вспомню, как раньше- то в ей и пекли, и варили, аж душа замирает. Ай, что теперь! И печь уж некому, и варить тоже. Кто бы ел все это?
-Зато хорошо тебе, Дарья. Молодцы у тебя ребятишки, вон как все изладили, у тебя однако у одной электричеством дом топится? Позаботились о матери, побеспокоились. А то бы ехала к им- то, что одной тут куковать?
-От дура ты, Галь. Дура и есть. Как это уеду я? А тебя кто контролировать будет? Ты ить зачахнешь тут без меня. Да и мне без тебя плохо будет, тоскливо. А то, что ревнушки в тебе взыграли, это ты зря, Галь. Сроду на Генку твоего не глядела я, как на мужика.
-Знаю, что нарошно, Дарья. Знаю, что напраслину на тебя возвела. А ить ты как его расхваливала, что ажно обозлилась я, да ляпнула, мол, поди- ка что было у вас?
-Вот те крест, Галька! И в мыслях не было, а уж в жизни и подавно. А нахваливала- так хороший мужик был, Генка- то. Отчего бы не похвалить? Ты ить за ним, как за стеной каменной была, неужто плохо я об ём скажу?
Задумались бабушки, замолчали. Каждая о своем молчала, и думала. А потом разговаривали. Разговаривали так, словно в последний раз. И детство свое вспоминали, и юность, и молодость. И то, как замуж выходили, и как постарели. Вспоминали, как к Пасхе готовились, а потом большими компаниями собирались, да яйцами бились.
-Ой, Дарья, а шелухи- то луковой и нет у меня! Чем яйца красить? Хоть с десяток, а надо!
-Есть у меня, я все припасла, покрасим. Ладно, ты давай, чтобы к завтрему оклемалась. Пойду я, что- то устала с тобой. И смотри мне, чтобы завтра как штык была, как огурчик! Не смей помирать, Галька, слышишь?
Ушла Дарья домой, а Галка сидела за столом и улыбалась. Ишь ты, командирка какая, приказчица! Всю жизнь такая была, и сейчас не изменилась.
А ведь придётся исполнять. Хоть и старая она уже, Галка- то, а помирать не хочется. Хорошо жить. Хоть бы оздоровить, а то не дело это. Пасха на носу, а там и родительский день. На могилки надо сходить, обиходить их. Лето опять же скоро, огород, заботы, суета.
Встрепенулась баба Галя. Муки- то занести надо, а то разве дело это- с ледяной муки тесто месить?
Некогда помирать. Дел ещё вон сколько. Улыбнулась сама себе бабка Галя, и сказала громко, мол, живы будем- не помрем. А ты, мол, смертушка, обожди пока, не ходи за мной. Успеется ещё, а пока жить буду.
Спасибо за внимание. С вами как всегда, Язва Алтайская.
* батарашками в моём детстве бабушки называли глаза. Мол, чего ты на меня свои батарашки вылупила?
Я знаю, что в других регионах у этого слова другое значение, но у нас было так.
Если вам понравился рассказ, и вы хотите поблагодарить автора, сделать это можно тут: