В окрестностях села Селищи Атяшевского района, как утверждает издание «Самые интересные факты природы Мордовии», сохранилось очень редкое растение. Скабиозы исетской, согласно источнику информации, в Мордовии нигде более нет, да и по всей России мест ее произрастания - единицы. «Бедная скабиоза, - подумал я. – Неужели и тебя постигла участь "птицы цвета ультрамарин", о которой распевает Андрей Макаревич?».
Ну, как, узнав о таком, не поинтересоваться сведениями о практической пользе от скабиозы, которая, возможно, и привела к ее истреблению? Но любопытство осталось без удовлетворения. Кто знает, может, во времена оные и составляла скабиоза целые заросли, но практичные мои земляки, думаю, больше были озабочены не созерцанием бесполезной для хозяйства травинки, а добыванием всеми законными и не очень способами дубков, берез, липы и прочей древесины для хозпостроек и обогрева жилья, которой в окрестностях Селищ отродясь не произрастало. А потому, ничего о скабиозе исетской не ведая, не берегли ее. Она, как утверждает издание, росла как раз на степных участках, которые больше всего подходили для выпаса скота. Овечки, дело известное, тоже искали на пастбище только съедобную травку, а бесполезную для себя скабиозу попросту затаптывали.
Мое поколение, само собой, о скабиозе точно ничего сказать не может. Как говорится, «не видел, не знаю». Несколько лет назад вернулась из Екатеринбурга покойная уже теперь Мария Тимофеевна Огурцова, которая уехала в столицу Урала сразу после окончания семилетки, да так и жила там до восьмидесяти лет, малярничая в Уральском научном центре. И в этом ремесле столь преуспела, что до самого ухода на пенсию делала только «штучную» работу - в домах и на дачах академиков, у которых за семью печатями были не только фамилии, но и имена. Сельское кладбище – не самое лучшее место для расспросов, но именно там представился случай застать прошлым летом Марию Тимофеевну, которая приезжала на Троицу поклониться праху лежащих там предков. Бабушке было уже 84 года, однако память ее очень хорошо сохранила детали даже малозначительных событий, произошедших много десятилетий назад. Мария Тимофеевна помнит, как еще до войны, но особенно в годы войны, в поисках съедобных растений излазила с ватагой девчонок и мальчишек местные овраги и поля. «Возможно, - говорит она, - встречалась на пути и эта травинка, но одно только название мало о чем говорит. В Екатеринбурге, я знаю, есть река Исеть, о ней могу рассказать. А у многих растений в нашем селе были в ходу свои названия».
И это так и есть. Еще мама моя, помню, называла, «ерофеичем» зверобой, из которого и сам я, бывает, завариваю чай.
Словом, предстал я перед землячкой в роли человека, который, раздвинув пальцы, пытается у собеседника на другом конце провода узнать: «А у тебя есть вот такого размера гвозди?» Но что мне оставалось делать, если не было на руках даже картинки со скабиозой исетской, которая помогла бы Марии Тимофеевне опознать ставшую столь редкой представительницу местной, якобы, флоры?
Моих земляков, как уже заметил, больше заботило добывание древесины, а отчего это было, и гадать не нужно. Местные черноземы, особенно же те, что принадлежали еще недавно селищинскому колхозу, хорошо родят хлеб, но нет на них и сейчас даже маленького лесочка. Лишь по берегам Сарки и еще одной, так и не заимевшей названия и очень мелкой речушки, растет с незапамятных времен в изобилии ивняк. При всем при том была еще в позапрошлом веке построена в селе добротная церковь из сосны, и стояла она на крепком каменном фундаменте. Именно ее и вспоминают историки-краеведы отец и сын Иван и Олег Марискины в энциклопедии «Мордовия». Но незадолго до начала Великой Отечественной войны безбожники скинули с церкви колокола, и стены бывшего храма, сначала тайком, а вскоре уже ничего не стесняясь и никого не боясь, жители начали растаскивать по бревнышку. Они особенно быстро «таяли» в военные годы, когда сторожа, дежурившие по ночам в стоявшем рядом сельсовете, топили дровами из бревен с церковных стен печку. У меня до сих пор в памяти рассказ моего отца, который украдкой от старших раскуривал с товарищем в полуразрушенной церкви самокрутку: «Только мы успели выйти с ним из церкви на улицу, как вся стена рухнула. Мы испугаться-то сразу не успели, лишь потом поняли, что могло с нами случиться».
Мария Огурцова, которая так и не смогла ничего сказать о произрастании растения скабиоза исетская в окрестностях родного села,тоже видела своими глазами, как таяла на глазах церковь. Она рассказала, что одно из бревен от церковной стены принес домой ее отец Тимофей Николаевич, человек глубоко верующий. Был у богомольного старика свой в этом деле расчет: «Зачем пропадать добру, пусть лучше будет крестом на моей могиле». Так и случилось. В 1945 году старик Огурцов умер, но родственники покойного благодаря его же мудрости лишены были забот по поиску материала для могильного креста.
Но самое интересное даже не в этом. На отцовой могиле Марии Тимофеевны до сих пор стоит, оказывается, тот самый крест. Когда я беседовал о скабиозе с его дочерью Марией, после смерти Огурцова прошло уже 66 лет, однако о настоящем возрасте бревна, из которого сделана ему память, никто и ничего уже не скажет. Можно только удивляться, отчего сосновый материал оказался в состоянии даже лучшем, чем дубовые кресты, которые появились намного позднее на соседних могилах.
Вот такое открытие неожиданно для себя я сделал, пытаясь после случайного знакомства с тоненькой брошюркой узнать что-либо о редкостной травинке, которую никогда не видел в родных мне местах, но где она, если верить книжице в невзрачном бумажном переплетике, пока еще сохранилась.
Валентин ПИНЯЕВ.