Если допустить, что нет прошлого и будущего, а фантазия – это такая же реальность, только психическая, то вполне вероятно, что данная сцена могла произойти на самом деле.
Кабинет Порфирия Петровича в Петербурге. Дневной свет освещает стол, заваленный бумагами. На стене — портрет царя, на полке — томик Шиллера. Печорин сидит в кресле, слегка откинувшись, с привычной полуулыбкой. Порфирий ходит по комнате, то останавливаясь, то вновь начиная медленные шаги, будто выстраивая мысленную ловушку. Печорин вызван на допрос по делу о дуэли, закончившейся смертью Грушницкого, и странном исчезновении княжны Мери. Прямых улик нет, но Порфирий, изучив дневник Печорина, подозревает его в манипуляциях, приведших к трагедиям.
Порфирий Петрович (мягко, почти дружелюбно):
— Так-с, Григорий Александрович… позволю себе заметить, вы человек необычайно наблюдательный. В ваших записках столько тонких замечаний о людях… Но вот что любопытно: все эти наблюдения словно ведут к одному — к доказательству, что мир стоит разбивать, как игрушку, раз уж он так несовершенен. Не так ли?
Печорин (прищурившись, играя перстнем):
— Вы слишком много чести мне оказываете, господин следователь. Я всего лишь фиксирую то, что есть. Если мир игрушка, то кто-то же должен её крушить — не всем же довольствоваться ролью кукловодов.
Порфирий (присаживается на край стола, с лукавым взглядом):
— О, кукловоды… метко сказано! Но позвольте спросить: а вы сами-то кукла или тот, кто дергает ниточки? Ведь даже кукловод, играя в божество, рискует запутаться в своих же нитях.
Печорин (холодно усмехаясь):
— Запутаться можно лишь тому, кто верит в смысл этой игры. А я… (пауза, взгляд в окно) я давно перестал искать смыслы.
Порфирий (резко меняя тон, в упор):
— Перестали? Тогда зачем ведёте счёт своим «подвигам»? Дуэль с Грушницким, исчезновение княжны… Это ведь не случайности. Вы словно ставите эксперименты: что будет, если подтолкнуть человека к краю?
Печорин (встаёт, медленно подходя к портрету царя):
— Эксперименты? Возможно. Но разве не все мы — подопытные кролики в чьём-то опыте? (Поворачивается.) Вы, например, тоже экспериментируете — пытаетесь вытянуть из меня признание без доказательств. Интересно, кто из нас больше похож на кукловода?
Порфирий (снижая голос, почти шёпотом):
— Признание… А вам не кажется, Григорий Александрович, что ваша душа уже сама себя осудила? Эти записки — не дневник, а бесконечный допрос самому себе. Вы ищете наказания, но боитесь в нём признаться.
Печорин (впервые теряя самообладание, резко обрывает):
— Наказания? Ха! Наказание — в вечной скуке, в которой я живу. Ваши тюрьмы и каторги — детские страшилки рядом с этим.
Порфирий (вставая, с сочувственной улыбкой):
— Скука… Да, это страшнее цепей. Но знаете, от скуки спасает только одно — страдание. Не чужое, а своё. (Пауза.) Вам не надоело быть вечным зрителем своей жизни?
Печорин (после долгой паузы, с горькой усмешкой):
— Вы мастер своего дела, Порфирий Петрович. Но ваша вера в искупление через страдание — такая же иллюзия, как и всё остальное.
Порфирий (кланяясь, провожая к двери):
— И всё же… Загляните ко мне, когда иллюзии станут невыносимы. Вдруг найдём новый эксперимент — над собственной душой?
Хоть диалог и заканчивается без признания, Порфирий достигает главного — заставляет Печорина усомниться в своём бесстрастии. Печорин уходит, сохраняя маску равнодушия, но в его глазах — тень раздражения от того, что кто-то рискнул заглянуть за эту маску. Порфирий же, оставшись один, листает дневник Печорина и шепчет: «Бесы… все они бесы от скуки. Но и бесу можно предложить крест…»
Печорин, узнав о деле Раскольникова, приходит к Порфирию с провокационным предложением: «Обсудим вашего философа-убийцу?». Порфирий, видя в Печорине двойника Раскольникова, но без тени раскаяния, вступает в спор, пытаясь защитить свою веру в искупление.
Печорин (листая дело, с презрительной усмешкой):
— Ваш Родион Романыч — жалкий фарс. Возомнил себя Наполеоном, а сломался от звонка колокольчика. Стоило ли вообще начинать, если не смог ни убить по-настоящему, ни забыть?
Порфирий Петрович (резко обрывая):
— Он не сломался, Григорий Александрович. Он проснулся. Его муки — это голос совести, который вы, кажется, давно заглушили вином и скукой.
Печорин (смеясь, подходит вплотную):
— Совесть? Ха! Он просто испугался, что его теория оказалась пустышкой. Не смог стать «право имеющим», потому что в глубине души — обыкновенная мышь, дрожащая перед собственным ничтожеством.
Порфирий (сжимая ручку кресла, язвительно):
— Мышь? Зато она хотя бы пыталась выбраться из ловушки. А вы, сударь, даже не шевельнётесь, чтобы проверить — живы ли вы вообще. Вам удобнее считать себя трупом при жизни.
Печорин (бледнея, голос ледяной):
— Труп? Зато я честен. Не прикрываю свои поступки детскими теориями о «благе человечества». Ваш Раскольников — лицемер. Убил старуху, а потом приполз к Сонечке Мармеладовой за отпущением грехов. Смешно!
Порфирий (вскакивает, теряя самообладание):
— Он ищет спасения, а вы — только поводы для новых экспериментов над собой! Да, он страдает, но это живое страдание. А ваша «честность» — просто маска, чтобы скрыть, что внутри у вас — пустота!
Печорин (взрываясь, бросает в камин страницы дела):
— Пустота? Это единственная правда в этом мире! Ваш Раскольников хотел стать сверхчеловеком, но не смог вынести даже собственной тени. А я… я хотя бы не обманываюсь.
Порфирий (перекрывая его, с яростной убеждённостью):
— Он — человек, а не ваша абстракция! Он ошибается, кается, борется — в этом и есть величие. А вы… вы даже на ошибку не способны. Вы застряли в вечном «всё равно», как паук в собственной паутине.
Печорин (после паузы, тихо, с убийственной холодностью):
— Знаете, Порфирий Петрович, я почти завидую вашему Раскольникову. Хоть у него есть ради чего страдать. А у вас… (улыбается) у вас есть только вера в то, что страдание кого-то спасёт. Но это — сказка для детей.
Порфирий (вдруг спокойно, возвращаясь к иронии):
— Сказки, говорите? А ведь вы сами только что признались, что завидуете. Значит, и в вашей паутине есть дыра… Может, и вы когда-нибудь захотите выбраться?
Печорин (резко поворачивается к двери):
— Мечтайте, следователь. Ваш Раскольников сгниёт на каторге, а я… я буду скучать по этому разговору.
Печорин хлопает дверью, но его последняя фраза звучит фальшиво даже для него самого. Порфирий, дрожащими руками собирая обгоревшие страницы дела Раскольникова, бормочет: «Сгниёт… Нет. Прорастёт. А вы… вы уже сгнили».