- Было с чего нам удивиться. Нам этот комиссарик стал рассказывать, что теперь мы должны государству в качестве различных налогов. С каждым его словом мужики, да и бабы становились, как тучи. Даже милицейские стали с опаской поглядывать на нас. А приезжий всё не унимается – соловьём поёт. Чую, что сейчас и ему и милицейским конец настанет. Поэтому перебил того говоруна и рассказал ему, что мы только через полтора года мытарств на ноги встали, да запасы разные только появляться начали. При этом не для жирования, а для проживания. Но тому, хоть бы хны. Сыпет нам лозунгами и цифрами. Вижу, что его, как глухаря на току – не проймёшь. Шепнул мужикам, чтоб молчали – выход есть. Лектор наш, к слову будет сказано, когда стал расписывать, что и кому положено государству отдавать, не гнал цифры вверх, то ли услышал меня, а может быть не стал провоцировать кулаков. Одним словом, расписал всё, раздал и поехал восвояси.
Мужики меня в оборот, мол, чего не дал сказать?
- Вы себя со стороны не видели, - отвечаю им, - Ещё минут десять и кинулись бы на приезжих. Что далее? Приехало бы к нам милицейских десятка два, покрутили бы мужиков и ещё севернее отправили бы. А бабы, старики, детишки с кем бы остались? Кто бы о них позаботился?
Притихли мужики, призадумались.
- Мы сами виноваты, что милицейским трепались о том, чем живём, - продолжаю, - Впредь думать будем. Вот мы полтора года пробедствовали, поэтому по второму разу, думаю, никто не желает повторять. Мы не всё, слава Богу, рассказали. Так давайте жить, с чем есть, раз так вышло. Что положено, будем собирать и отдавать. Забыли, что могут и так забрать? А со шкурок навар будем на всех делить, чтобы жили нормально.
На том и порешили. Вот ты за Варьку спросил. Повезло девке. Поехала она как-то на торговлю в Белоярское. Надо тебе сказать, что километрах в тридцати от него к востоку затеяли строить завод в те времена. Вот и поехали к нам инженеры разные. С одним таким Варька и познакомилась. Сам – то он из Москвы оказался. Приехал в Светлое, посватался честь по чести. Даже свадьбу сыграли. Первая это была свадьба в нашем селе. Эх, вспомнить приятно! Увёз её Владимир в столицу. Заладилось у них всё. Писала Варюха, что живёт хорошо, учится, а потом работать пошла на фабрику. Письма к нам долго шли, да и то, не к нам, а к соседям в Сосновку.
Знаешь, про тебя мы часто вспоминали с мамкой твоей, да Варькой. Надеялись, что добрался ты до Силантия. Бывало, вечерами даже, как сказку друг дружке рассказывали, как дошёл, как в городе живёшь, как мороженую кушаешь по воскресеньям. Это Варюха всё вставляла в рассказы, да радовалась за тебя. Сам понимаешь, где ты – мы не знали. Писать боялись, чтобы брату Силантию, да и тебе возможно не навредить.
Вот остались мы с мамкой вдвоём. Живём, да радуемся потихоньку за сестрицу твою, да за тебя. Знаешь, я даже стал подумывать съездить в наши края. С документами загвоздка только была. Но не долго радовались мы. На следующий год не стало мамки нашей. Сперва простыла, а потом слегла. Лукерья наша лекарша не смогла её поднять. Я в Белоярское даже повёз, да доктор местный сказал, что поздно, да и не простуда это вовсе. Привёз я её, родимую, домой, а затем схоронил. Вот так и остался один, как волк. Варя далеко. Нашла своё счастье и хорошо. Про тебя думал. Не хватало мне тебя.
Как остался один, отписал я через 40 дней сестре твоей, что нет больше мамки нашей. Веришь, жить не хотелось – не видел смысла. Чувствую, что становлюсь бирюк бирюком, а точнее волком – ничто мне не мило. Наши меня, как могли поддерживали, да только это всё равно родного плеча не заменит. Думаю, сорвался бы я точно, да только тут война грянула с немцами. День – неделя, а они уже километров на сто – двести продвинулись. Вот тут и поблазилось мне, что хорош мне – Челкашову прозябать в одиночестве в глухомани. Места – округу я к тому моменту знал хорошо. До этого охотился, а после похорон часто бродил по разным сторонам по два – три дня. Вот однажды пошёл на охоту, да вроде как пропал. Решил своё счастье попытать. Пробрался в город, что без документов опасно было. Там подкараулил одного приезжего, да изъял у него документы. Прибил его малость, да обрез свой подкинул. Издали видел, как его милицейские схомутали. Пусть разбираются. Сам же на вокзал на первый поезд и стал пробираться на Запад. В поездах послушал и двинул туда, где немец сильнее всего прёт. Вот так и обосновался в одном городке. Благо, что по документам я партийный был, значит, доверия больше. Не буду пересказывать, как крутился там, только вскоре наши ушли, а через час появились немцы.
Определили меня в полицию. Стал я с краснопузых спрашивать за все наши печали. Поквитался с ними хорошо. Только вскоре большевички попёрли немца в обратную. Я тогда уже был начальником полиции. Не знаю, как бы там всё обернулось, только при отъезде комендант наш Штальмайер взял меня с собой. Было за что. За полгода до отступления поехали мы его сопровождать в соседнюю деревню. Само собой и немецкие солдаты с ним были. Вот в леске, через который дорога шла, и встретили нас партизаны. Внимание у нас немного ослабло, поскольку уже возвращались в город. Красные мотоцикл, что впереди шёл, гранатой рванули. В машину коменданта тоже гранату бросили, второй мотоцикл расстреляли, а грузовик, где ещё два немца с добром в кузове ехали тоже под их огонь попал. Оттуда только из кабины водитель выкатился, да стал отстреливаться. Мы за ними всемером на телеге поспешали, поэтому сразу и не пострадали. Мы на землю соскочили, залегли и тоже стреляем. Я заметил, что комендант вроде бы жив. Плохо видно из-за дыма, которым машина начала окутываться. Цыкнул я на своих головорезов, а держал их в ежовых рукавицах, и стали мы к легковушке перебегать. Один лошадку погнал с телегой. При этом только одного нашего срезали. Приказал им обороняться, а сам Штальмайера стал вытаскивать. Он ранен, но помогал мне, как мог. Тут смотрю, а второй мотоцикл цел. Тогда четверым приказал на партизан кинуться, чтоб мы могли оторваться, а затем на телеге отходить и нас прикрывать. Вижу, переглядываться начали, да только напомнил им, что с ними партизаны сделают здесь, а комендант там и они попёрли. Один дуролом даже Ура закричал. Мы герра в коляску, сами на мотоцикл и рванули оттуда. Смотрю, а двое, оставшихся в живых из прикрытия, за нами на телеге несутся. Вот так и спас немца. Тот оказался благодарным, запомнил, как я его оборонял и спасал. Он пообещал, что не бросит. Сдержал слово – взял с собой. Дали ему вначале назначение в один украинский городок на границе с Белоруссией. Я при нём службу нёс. Только удача от немцев совсем отвернулась, и они опять отступать начали. Тут мы и попали под налёт советских самолётов. Штальмайера и убило, а меня ранило. Может, и бросили бы меня там, да я раненый тащил немца, который кровью истекал, да предсмертным хрипом исходил. Верно, ещё мой мундир немецкий роль сыграл.
Подлечили меня, а потом отправили к власовцам. Да, довелось мне и самого генерала увидеть и даже поговорить с ним. Выделил он меня из пополнения, да поинтересовался, кто и откуда? Выслушал и в младшие командиры определил. Красная Армия уже по Европе шла, поэтому власовцев в бои бросали на разных направлениях. Пришлось и там мне повоевать. Нам в апреле 45-го удалось уйти из Чехии в Баварию, где я откололся. Не стал сдаваться американам, побоялся, что вернут в Россию. Стал искать работу, пока не встретился с одним немцем, который в 1916 году был в плену в России. Вот он и взял меня в работники здесь в Мюнхене. Теперь есть своя комната во флигиле, работы разные по двору и дому делаю. Немец мой год назад помер, осталась только его старая фрау, которая со служанкой в доме, а я рядом. Живу, стало быть тут, сынок.
Челкашов замолчал.
- Не о таком, конечно, думал, да всё лучше, чем в Сибири по лагерям кантоваться, - сказал он, - Знаешь, часто думаю о том, как жил и сейчас обитаю. Крутил по - разному, а выходит одно - не Россия нас, а мы её потеряли.
Егор Алексеевич замолчал, вновь достал сигареты, закурил. Степан сидел молча рядом. Он обдумывал, как жили его родные, что довелось пережить отцу и его слова о России.
- Всё, отец, вставай, - словно стряхивая с себя оцепенение, сказал Степан, - Идём, забираем твои вещи и поехали со мной. У меня хватит сбережений, чтобы нам прожить.
Челкашов старший немного замешкался, но сын настойчиво тянул его идти. Они взяли такси и поехали по указанному отцом адресу. Когда вошли в дом, их встретила старая фрау – чопорная немецкая старушка. Егор Алексеевич начал ей объяснять, что встретил сына. Степан попросил отца обождать и быстро разъяснил немке, что произошло.
- А вы немец?! – спросила она удивлённо в конце его монолога, польстив его произношению.
- Нет, фрау, я русский, - сказал он твёрдо.
Немка очень сожалела, что Егор покидает её. Она честно выплатила ему причитающееся жалованье, прибавив от себя ещё немного в честь такой Рождественской истории. Отец собрал вещи, которые уместились в вещевой мешок и чемодан, который так же презентовала немка.
Уже в поезде Степан сказал: Теперь только осталось узнать, как там дядя Силантий.
- Нечего узнавать, сынок, нет в живых брательника, - тихо ответил отец.
- Откуда, батя, знаешь? – удивился Степан, который всю войну хотел обратиться к полковнику с просьбой, узнать за дядю.
- У Власова пересёкся с одним человеком из окружения Силантия, - ответил отец, - Когда ваш город красные освобождали, брательник не стал с немцами отходить, а со своими дружками бился до последнего. Горел он своей идеей о свободной России. Всё кричал, что его Россию у него не заберут. Вроде даже как разумом от этого помутился. Так и ухлопали их красные при штурме города. Судьба.
Утром Челкашовы подходили к поместью Ландсбергов, открывая очередную страницу своей разноцветной жизни, которая свела отца и сына перед новым расставанием.
Продолжение следует …
Ссылка 33 часть Матёрый заметает следы https://dzen.ru/a/Z9cRBGLEsHQpxG9v
Ссылка 35 часть Матёрый заметает следы