В вагоне было душно. Пахло углем, едой, немытостью. И немного морозной улицей - от промерзшего окна.
Напротив Тани, на нижней полке, сидела пожилая тетка в огромных шортах по колено. Ноги у тетки бугристые, с выпирающими венами. Она шевелила губами, вязала носок. Изредка тяжко вздыхала.
“Вздыхаешь, - говорила мама, когда Таня вздыхала, - будто корова стельная. Вон, Майка наша так вздыхает. А тебе-то чего вздыхать? У тебя-то что за беда стряслась?”.
На верхней полке ехал полный мальчик с соплей под носом. Тетка называла его Сережик. Свесив руку вниз, Сережик нудел.
- Ба, дай пить, ба, дай попить, - стенал он, - дай, а? Дай пиииить, а...
Тетка пить ему не давала.
- Пил уже, - отвечала она сердито, - еще не хватало матрас казенный запрудить. Ишь, пить ему! А бабке потом с проводницей объясняйся, а бабке потом матрасы эти стирай!
И дальше шевелила губами, и дальше вздыхала.
- Дааай, говорю, а то мне скучно, - не унимался Сережик.
- В окошко гляди, - сурово советовала тетка, - а то скучно ему. Ишь, скучно. Его на поезде везут, а ему все скучно! Другой бы ребенок ехал и радовался, в окошко глядел, интересовался видами. Гляди в окошко - вон, деревню проезжаем какую-то. Ко...ко...ковырино. Ковырино, Сережик, посмотри-ка!
Сережик опускал руку ниже - водил ей над головой бабки. Будто он был Чумак и хотел загипнотизировать родственницу, чтобы она дала ему "пииить". Косил хитрым глазом на Таню.
На “боковушке” играли в карты парень с девушкой. Парень в джинсах - ни майки на нем, ни рубашки. Только волосатая грудь и крест на шее. Смотреть на парня Тане было неудобно. Девушка - в алых лосинах, маленькая, с обесцвеченными волосами - разговаривала с парнем хриплым басом.
- Володя, - басила она, - Володя, ты ваще атас! Ты скоро в труханах останешься, ха-ха!
Они играли в карты на раздевание.
Проводник принес постельное белье.
- Стели, - распорядился Миша, - а я курить в тамбур пойду.
Таня натягивала наволочку на комковатую подушку. Белье было серым и почему-то влажным.
Вернулся Михай.
- Еле-еле, - выдернул он из рук Тани подушку, - душа в теле. Всему тебя учить надо, Таня, что ли?
Таня покраснела. И все смотрели на них - и парень со своей хриплой девушкой, и тетка с венами, и ее сопливый внук.
Михай быстро забрался на свою верхнюю полку. Таня замерла, уставившись в темное окно. Ей было обидно до слез.
Наконец погас свет. Бабка и Сережик спали. Хриплая Маша с Володей шептались и хихикали. Михай тихо похрапывал.
Таня долго не могла заснуть. Стучали колеса, выходили и входили пассажиры на редких станциях - несли с собой морозный дух. Тащили сумки, торопили детей, искали свои места, прощались с провожающими. “Как странно, - думала Таня, - когда ты совсем не знаешь людей, но спишь с ними рядом”.
Потом она уснула. Во сне Таня видела море. А вода в море темная, густая. И Таня в воду вдруг прыгает. И барахтается, хочет плыть. Но не может. Может только идти ко дну. А на берегу стоит Миша в белых брюках. А рядом с ним хриплая девушка в лосинах. И Таня хочет крикнуть, чтобы Миша увидел ее, тонущую, и спас. Но кричать она не может, только беззвучно открывает рот. И откуда-то мчит скорый поезд - стучит колесами, гудит своим гудком. И Миша отворачивается - смотрит на поезд, машет рукой - будто хочет остановить попутку.
Проснулась Таня с головной болью. Мутило, хотелось в туалет и умыться. Сережик ел за столом пирожок.
Мишу Таня увидела в окно. Он курил с Володей. Девушка в лосинах, Маша, подпрыгивала рядом. "Вы ваще, вы атас ваще!".
На столе валялась тонкая книжка в темно-синей обложке. Потрепанная, зачитанная, оставленная каким-то пассажиром. “Незваные гости. Полтергейст вчера и сегодня”. От нечего делать Таня принялась ее читать. Неожиданно оказалось интересно - люди в красках рассказывали о всяких невероятных и страшных явлениях в свои собственных квартирах. О летающих вещах, падающих шкафах, перепуганных свидетелях этих феноменов - простых людей и даже милиционеров.
Михай спал или ходил курить с Володей и его девушкой. На остановках они выходили всегда втроем - Тане Миша наказал следить за вещами.
“Сопрут, - шепнул он, - в поездах, знаешь, как крадут?! А я размяться пойду, подышать”.
Иногда играли в карты. Таня играть не хотела - стеснялась Володю и Машу.
На какой-то небольшой станции поезд стоял целых сорок минут. Михай, Володя и его дама вышли "размяться, подышать".
Соседка, бабка Сережика, смотрела в окно на теплую компанию неодобрительно.
- Таня, - спросила она, - а кто он тебе? Миша? Я что-то не пойму.
- Муж, - Таня смутилась, покраснела.
От смущения вышло не “муж”, а “мухш”.
Тетка, не удовлетворившись “мухшем”, прицепилась с вопросами: как долго они женаты, есть ли дети, где живут и работают.
Таня с посторонними людьми общаться на такие личные темы не любила. Будто от скуки и любопытства в душу лезут. Соседке она отвечала лаконично.
- Слушай, - понизила голос тетка, - но только не обижайся. Тут обижаться не на что совершенно. У меня ведь дочь была. И вот она, Ольга, после школы замуж выскочила. Как ты, получается. Вы и похожи даже. Тоже она светленькой была, худенькой. А ее муж - он старше. На двадцать четыре года, да, Таня. Я, конечно, против была. Жизни не видела, не поучилась, ничего! Но кто бы меня послушал? А он ревнивец ужасный. Подозрения у него всякие были. Ругань да слежка. И вот они однажды на свадьбу поехали, к сестре его. А назад возвращались - рассорились и в аварию попали. Ольги нет, а этому - ни царапины. Восемь лет прошло. А я думаю: надо было костьми лечь, но не давать ей замуж за старика идти. А Сережик со мной живет, я его одна воспитываю. Отец-то Сережика отстранился совсем. Да и пусть. Так даже лучше. Меня тут и держит теперь внук один. А Миша - он на зятя моего похож. Такой же он жестокий. И ты подумай, подумай, пока детей нет, пока сама молодая. Я-то вижу.
Таню резануло: “жестокий”. Какой же Миша жестокий? Он иногда непонятный, иногда раздраженный. Будто чужой. Но не жестокий. И кто такой человек жестокий? Кто животных обижает беззащитных. Или беззащитных людей.
На третий день пути, проснувшись утром, Таня обнаружила, что ни тетки с внуком, ни Володи с хриплой девушкой уже не было. Михай не спал - смотрел в окно. Таня сощурила глаза, сделала вид, что спит. И наблюдала за лицом Миши. Лицо казалось совсем чужим - черная щетина, большой нос, брови заломлены. В кудрях - перо из подушки. А подбородок - крошечный. Будто обрезанный. Таня и не замечала раньше - какой у Миши подбородок. А сейчас вспомнила: маленький подбородок - нет у человека воли.
Вечером поезд прибывал на нужную станцию. И нужно было идти в дом Мишиных родителей, знакомиться с ними, как-то общаться, как-то жить под одной крышей.
“А если, - Таня закусила губу, - я не понравлюсь им? Может ведь такое быть. А еще - не сильно я и хочу с людьми чужими жить. Это надо под них подстраиваться. Разговаривать, разговаривать. Может, угождать даже. Миша - он взрослый. Значит, и мама его моей постарше. А я просто не знаю как с чужими жить. Нет, это понятно, если в вагоне с ними ехать. Едешь спокойно, ничем вы друг другу не обязаны. Приехали - и забыли. А здесь - жить”.
Тревожные мысли перемежались с другими - более приятными. Хотелось побыстрее увидеть родину Миши, фрукты и виноградники. Таня представляла как сойдет с поезда и увидит настоящие виноградники, фруктовые деревья, загорелых и красивых людей.
Но ее ждал обычный вокзал - как в Козюхинске, только поменьше. И были толпы людей с сумками, чемоданами, баулами, пакетами.
На автобусе они с Мишей доехали до поселка. Вышли у колодца - Таня таких колодцев не видела никогда. Тут их встречал невысокий парень. С Мишей они сразу обнялись, начали хлопать друг друга по плечам.
- Это Санек, - сказал Михай Тане, - мой младший братишка.
Санек Тане не понравился. Худой, низкорослый, ходил боком. И смотрел не прямо, а тоже так, будто выглядывал из-за угла. При улыбке Санек обнаружил зубы - кривые, они налезали друг на друга повалившимся забором. “Какой противный, - подумала Таня, - и с Мишей они совершенно разные, к счастью, люди”.
Санек приехал на лошади, запряженной в телегу.
В телегу!
В Коняево в телегах не ездили. Такие повозки Таня видела только в старых кинофильмах. Там в телегах катались задорные председательши колхозов или румяные деревенские девушки - с песнями и прибаутками.
“Видела бы меня Кукушкина, - Таня усмехнулась, - в телеге этой. Ржала б три дня. Или четыре”.
А вокруг расстилались зеленые просторы. В Коняево сразу за деревней начинался густой березовый лес. И такого безграничного, необъятного простора Таня в жизни не видела.
Пуховик она держала в руках. Телега медленно ползла по дороге - по жирной грязи и лужам. Но ни грязи, ни луж Таня не замечала, замерев от красоты природы. И это примиряло ее с Мишей, трещавшим с Саньком, и совершенно забывшем о Тане. И с “братишкой”, который не поздоровался как нормальный человек, а только криво улыбнулся, показав забор во рту.
Мишино село оказалось совсем небольшим. Несколько домов - их можно было легко пересчитать. Поля, поля, огороды и сады. По полям ходят овцы, по улицам - гуси. В Коняево в ноябре животные сидят в своих загонах, готовятся стать мясом. Пришли морозы, а это значит - пора.
Дом Михая - с белыми стенами, большой, основательный. Забор из камня на улицу. А дальше простой - серый, дощатый.
У ворот стояла молодая женщина с ребенком на руках. И женщина пожилая - грузная, в платке. Пожилая, завидев гостей, охнула, начала причитать. Михай соскочил с телеги, обнял женщину.
“Какая у Миши, - подумала Таня, - старая мама. Будто бабушка она. Моя-то еще молодая. А эта совсем уж старая. А молодая, наверное, сестра. Тоже вон плачет, голосит”.
На Таню никто не обратил внимания. Она стояла с пуховиком в одной руке, другой рукой держала сумку с подушками.
- Ну, - мама Михая утерла слезы, - явился! А с тобой кто?
- Это, - Михай подтолкнул Таню к матери, - Таня. Невеста моя.
Мама Миши замерла.
- Здравствуйте, - Таня улыбнулась. Ей казалось, что ее сейчас тоже начнут обнимать. И она приготовилась, раскинула руки - в одной пуховик, в другой подушки.
- Здравствуй, - мать Михая посмотрела на Таню пристально, без улыбки.
Миша дернул подбородком. С Саньком они стащили с телеги сумки. Все пошли в дом. Таня брела последней, умоляюще смотрела на спину Михая. Хотелось, чтобы он подождал ее, взял за руку, незаметно пожал ее - приободрил.
За столом Миша расспрашивал родных о новостях. Мишин старший брат отправился в Москву на заработки. Санек тоже рвался в Москву, но его не пустили - кому-то нужно помогать в доме.
Молодая женщина с ребенком исчезла. Зато пришли соседи. Все заговорили на языке, который Таня не знала.
Ее по-прежнему не замечали. От дороги, впечатлений и переживаний Таню разморило. Она тихо зевала в углу.
Миша отвел Таню в комнату - узкую и длинную. И она сразу заснула. А потом проснулась среди ночи: было жарко, горели щеки, хотелось пить. "Пииить, дай пиииить".
А в доме - чужие запахи, чужие люди спят по комнатам. Рядом лежит Миша. Они впервые так спали вместе. Таня придвинулась к Мише поближе.
“Надо как-то разговаривать, - успокаивала она себя, - как-то разговаривать, как-то понравиться им, чтобы жить. Наверное, у них просто не принято с расспросами лезть к постороннему человеку. Это тебе не бабка Сережикова - под кожу лезть. Наверное, не принято, вот и не лезут они. А завтра будет иначе все”.