Театральный номер о памяти, трагедии и танце на обломках старых форм
Занавес приподнимается, являя полумрак. В центре – стол, заваленный рукописями, театральными масками и початой бутылкой чернил (обычно початой бывает бутылка с иным содержимым, но здесь все чинно).
За столом – Доктор Текстомес (о нем еще будет сказано), мечущийся в припадке вдохновения, а может, и просто безумия. Рядом с ним, словно выныривая из клубов тумана, возникает Трикстер Три. Он то здесь, то там, материализуясь то в виде тени на стене, то в отблеске света в бутылке (с чернилами).
Текстомес (бормочет себе под нос): Гамлет, бухгалтер… трикотаж… слишком… нужен… катарсис! Всепоглощающий, трансцендентный катарсис, дабы поразить зрителя в самое сердце!
Три появляется у него за спиной, в руках – маска комедианта, но выражение лица – скорее трагичное. Он говорит тихо, почти шепотом, но каждое слово, кажется, вибрирует в воздухе.
Три: Катарсис, дорогой Доктор, это всего лишь забавная галлюцинация, порожденная тысячелетиями эволюции. Мы, как вид, так отчаянно ищем смысл, что готовы выдумать его даже в трагедии.
Текстомес (вскакивает, словно ужаленный): Что? Что вы говорите, Три? Катарсис – это соль драмы! Это… это… очищение души!
Три: Очищение? О, да. Как у бактерии после хорошей дозы антибиотика. Она мутирует, чтобы выжить. Так и мы, очистившись трагедией, становимся более приспособленными к абсурду. Эволюция, мой друг, это не восхождение к свету. Это танец на обломках старых форм.
Три кружится вокруг стола, подбрасывая в воздух страницы с пьесой. Текстомес пытается их поймать, но безуспешно.
Текстомес: Но… но… что же тогда искусство? Зачем мы творим, если все это – лишь биологический императив?
Три: (останавливается, смотрит Текстомесу прямо в глаза): А вот это, Доктор, и есть главный вопрос. Мы творим, потому что можем. Потому что эволюция подарила нам этот странный, прекрасный дар – способность создавать иллюзии, которые отражают и одновременно искажают реальность. Мы создаем абсурд, чтобы напомнить себе, что порядок – это всего лишь временная передышка перед новым хаосом.
Три достает из кармана бежевый трикотажный лоскуток (говорят, такой сейчас в моде, но я не видел, видимо, не в том мире живу) и начинает жонглировать им (вопрос возможности жонглирования лоскутом остается открытым, но можно и поверить, что у Три это получается). Текстомес зачарованно наблюдает.
Три: Посмотрите на этот трикотаж. Ничтожный кусочек ткани, ставший символом нашего безумия. Эволюция создала шелкопряда, потом человека, потом безумного драматурга… и вот, мы здесь, жонглируем трикотажем, пытаясь понять, что это все значит.
Текстомес: Но… Гамлет? Его страдания? Его месть? Разве это не… важно?
Три: Важно для него. А для нас – это лишь материал. Эмоции, конфликты, трагедии… мы берем все это, перемалываем в мясорубке абсурда и выдаем зрителям в новой, неожиданной форме. Мы показываем им, что даже в самой темной драме есть место для смеха. Потому что, в конечном счете, все мы – всего лишь актеры в этом огромном, бесконечном спектакле под названием "Эволюция".
Три внезапно исчезает, оставляя Текстомеса одного в полумраке. Доктор, словно очнувшись от гипноза, берет в руки перо и начинает лихорадочно писать. Он шепчет что-то про бактерии, трикотаж и танец на обломках (не самовластия, а различных эволюционных форм).
Занавес опускается... или поднимается... или его вообще нет, хотя он и есть...