Когда до Нового года оставалось буквально два дня, перед переводом в дежурное дородовое отделение было решено провести еще одно УЗИ.
–Вот подарочек кому-то на праздники достанется, – сказала, глядя в монитор, одна из врачей.
Вернее, это был УЗИ-консилиум, там собралось несколько врачей, чтобы посмотреть, чего нам всем ждать в ближайшее время. Кабинет был небольшой, на стене за спиной у врача висели внутриутробные 3D-снимки малышей, несколько врачей помимо Елизаветы Валерьевны склонились над монитором и внимательно вглядывались в бездну экрана.
Ситуация была, мягко говоря, не очень, и на фразу Анны Владимировны, моего лечащего врача, что по анализам все неплохо, Елизавета Валерьевна, одна из самых опытных специалистов по УЗИ, сказала:
– Да что мне анализы, вы на экран посмотрите!
Однако она была предельно тактична и при мне ничего пугающего не говорила, хотя по ее лицу и так было все понятно. Сейчас отслойки нет, но плацента по-прежнему низко, и, похоже, не поднимется.
– Шейка укоротилась, 10 миллиметров всего, ну хоть зев закрыт.
В общем, как я еще до сих пор не родила, непонятно. Когда я все это слышала, меня охватывал даже не страх, не ужас, который я пережила, когда начиналось кровотечение в первый и второй раз. Сейчас я ощущала, скорее, обреченность и неотвратимость происходящего. Я смотрела на озадаченные лица врачей и понимала, что все висит на волоске, и самое грустное, что от меня ничего не зависит, все, что я могу сделать, это взять себя в руки и по возможности спокойно воспринимать происходящее.
В институте лечатся женщины с трудно протекающей беременностью, и такие сложные ситуации бывают часто, поэтому врачи привыкли и знают, как обсуждать подробности диагнозов тактично, не делают при пациенте громких заявлений и не пугают. Только у одной узистки выскочила эта фраза про подарочек.
Исследование закончилось, врач заполняла протокол обследования, я одевалась, вдруг мой взгляд упал на новогодний сладкий подарок, лежавший у нее на столе. «Для детей от работы выдали», – подумала я и вспомнила про маленькую двухлетнюю дочку, которая ждет меня дома и каждый день просит вернуться домой. В горле встал ком, слезы подступили, я с трудом сдержалась.
Елизавета Валерьевна закончила заполнять протокол и, заметив мое состояние, подбодрила:
– Не волнуйтесь, вам надо полежать и не волноваться.
Неутешительные прогнозы узистов и перспектива родить в ближайшие дни, конечно, не добавили праздничного настроения. Я вернулась в палату. Анна Владимировна заглянула ко мне и сказала:
– Спокойно, сохраняемся дальше.
Но через несколько минут пришел терапевт, послушал сердце и осмотрел: вдруг все начнется сегодня...
Удивительно, но я успокоилась... По телевизору тогда шел какой-то советский фильм, я стала его смотреть и, кажется, смогла отвлечься.
Звучит ужасно, но я привыкла к состоянию постоянной угрозы и к тому, что вот-вот рожу. Мне кажется, я успела принять тот факт, что роды в любом случае будут преждевременные. А ведь срок на тот момент был всего 27 недель.
В такие трудные моменты особенно важно было не зацикливаться на проблеме, я старалась отвлечься и подумать о чем-то другом, насколько это было возможно. В тот вечер капельницу мне ставила Ольга Викторовна, суперпозитивный человек. И когда игла капельницы вошла в вену, я привычно досчитала до пяти, выдохнула от того, что уже не больно, и спросила:
– Какое интересное все-таки здесь здание. А что за чудные вентиляционные решетки в стене и музыка, которая периодически доносится откуда-то со стороны главной лестницы?
– О, это непростое здание, – отвечала Ольга Викторовна. – Ведь оно строилось больше ста лет назад специально для роддома. Все было обустроено по тем временам по последнему слову техники, в институте была своя котельная, центральное пароводяное отопление, водопровод с фильтром для очистки воды, канализация и даже вентиляция. Вот как раз эти решетки, про которые ты спросила, и подавали в палату воздух, всасывающийся из сада при институте. Дышать даже внутри помещений было легко. По тем временам это, конечно, было удивительно. В каждой палате родильного отделения были умывальники с горячей и холодной водой, ванночки для новорожденных и даже ванна для рожениц.
– Вот это да, – отвечала я, мысленно уносясь от своей угрозы в те далекие времена.
Я представляла себе все то, о чем рассказывала Ольга Викторовна и, казалось, начинала ощущать себя частью института и его истории.
– И музыка, вот слышишь, вот сейчас опять… Это орган. Роженицы и лежачие больные могли слушать органную музыку по телефону. Институт имел свою телефонную станцию, и в палатах были установлены специальные трубки. После революции 1917 года орган перенесли в Большой зал филармонии, и только несколько лет назад возобновилась эта красивая традиция, институту подарили новый орган, и мы снова можем слышать его, вот как сегодня.
– Класс, – задумчиво отвечала я, впечатленная услышанным, и уже совсем погрузилась в атмосферу старинного института.
Ольга Викторовна пошла к девочкам в соседнюю палату, а я осталась с необычным ощущением какого-то волшебства в душе. Благодаря этому небольшому экскурсу в историю я немного отвлеклась от своих грустных мыслей, но ближе к ночи тревога снова взяла верх надо мной. Ведь еще неприятность была в том, что на праздники наше отделение закрывалось на проветривание, и меня должны были перевести на третье дородовое, а там все по-другому, другой лечащий врач и, быть может, другая тактика. Неспокойно было от этой мысли, но что поделать, это была теперь моя реальность, к которой нужно было приспосабливаться и по возможности не стрессовать, чтобы не навредить малышу…
Так шаг за шагом, день за днем и проходили эти десять заветных недель, которые подарили малышу нормальную здоровую жизнь и избавили его от многих проблем недоношенных малышей.
полностью историю читайте на Литрес
