НА ДНЕ БУТЫЛКИ

На дне бутылки

Стояла весна. Прекрасная, анап­ская весна. И был чудный послепо­луденный вечер. Где-то часиков 3 – 5. По крайней мере, яркое белеющее до синевы в глазах солнце было ещё высоко. Возле самой железнодо­рожной линии сидели на чемоданах несколько человек. Кто-то сидел, кто-то стоял – не в этом суть. Кому что досталось. Я даже забыл, сколько нас было в точности, – до чего этот эпи­зод казался мне малозначительным!
Мы отправлялись домой. Мы – это Галина Андреевна с несколькими детьми (в том числе и со мной), которая всё равно ехала по своим делам в наш город и Дима Мухин со своим отцом, который чуть позже нас отправлялся в Ленинград. Вот о нём-то и пойдёт речь.
Папаша-Мухин был уже, что называется, «в кондиции». Красный, как после бани, то и дело икающий от понятного желания, с ничего не видящими из-под очков глазами, в вязанной «спортивной» шапке, он си­дел на чемодане и держал за гор­лышко ещё одну бутылку пива. Она была не раскупорена. Пока не рас­купорена. И для всех нас задача Димы была очевидна. В том числе, естественно, и для отца. Уверен, что какая-то часть его мозга говорила: «Не давай мне её раскупорить, иначе мы не доедем».
Дело в том, что у красавчика-блондина Димы Мухина руки не просто не работали, они вообще не опускались ниже головы! Было такое ощущение, что он кому-то сдаётся. Как он спал – я не знаю, он спал в другой палате, а я особым любопыт­ством не отличался. Но днём ему постоянно приходилось кого-нибудь о чём-ни­будь просить.
Иной на его незавидном месте давным-давно бы всем надоел. Но он, видимо, раз и навсегда выбрал другую тактику. Натуральный блон­дин, он примерил на себя роль ба­лагура. Насколько эта тактика себя оправдывала, об этом можно было спорить. Ведь, помимо всего сказан­ного, у него был противный, скрипу­чий, как сто лет не смазываемая те­лега, голос. Мне кажется, что, будь это до потока Чернявского[1], на него никто бы не обратил внимания. Но на дворе стоял уже 1979 ый год. Да, да, это был тот самый «поток» «Бонни’ Эма», о котором я уже пи­сал. Начиная с предыдущего «потока», ребята, которые в основном никогда не ви­дели других себе подобных, почему-то относились друг к другу весьма уважительно. Никто за три месяца не сказал Диме ничего ворч­ливого (типа «Отстань!», мол). Хотя его скрипучий, невнятный голос «дос­тал» бы и по­койника. Достаточно сказать, что о том, что к нам при­был «новичок», я узнал ещё до того, как его увидел. Его скрипучий, без конца пытающий­ся шутить голос звучал и днём, и ночью. Но все по­нимали, почему, с лёгкостью входили в его положение и с удовольствием поддерживали его шутки. Дима был, как бы теперь выразились, достаточно креативным, с ним никогда не было скучно. Падал ли он при ходьбе или беге? Лично я этого не видел. Он был как Фигаро: и там, и тут, и везде одновременно. Однако Дима сумел так себя поставить, что нико­му из тех, кто бы его поднимал, не пришло бы в голову упомянуть об этом всуе.
Вот и теперь, на перроне, в ожидании поезда, он постоянно кру­жил возле отца, как назойливая муха, травил байки, о чём-то шутил постоянно, балагурил… Мухиным надо было доехать до Ленинграда, домой. И это все понимали. В том числе и его папа. Вот только бутылка, прови­сающая между его ног в правой руке, с каждой минутой всё больше и больше предательски наклонялась в сторону алчущих губ. Дима вращался всё быстрее и быстрее…
Вскоре подошёл наш поезд, и мы уехали. Чем всё закончилось у Мухиных – я, естественно, не знаю. Но последний шуточный аргумент Му­хина я помню до сих пор. Наклонившись и перегнувшись так, что его лицо оказалось под дном бутылки (относительно Мухина-старшего), Дима сказал:
–А то меня на дне увидишь.
За прошедшие три месяца его никто не обозвал Мухой.

14 / 01 – 10г.