Приданое за Марией Сотниковы дали хорошее. Так и сосватали семнадцатилетних Марию Сотникову и Прокофия Азарьева; не посмотрели, родственники и что жених на голову ниже невесты. Главное, чтоб деньги – к деньгам. Абы за кого с таким приданым дочь не отдадут. Тогда женили рано. Да и Мария внешне выглядела старше своих лет, хоть и было ей неполных восемнадцать, а на вид – так все двадцать: высокая, ширококостная, «выглядом» – вся в отца.
Марии Прокофий не понравился, но куда ж против воли батюшки попрёшь? Слово тятеньки – закон!
– Тятя приказал, я и пошла, как тятю ослушаться? Не можно, – часто вспоминала Мария Антоновна.
Невесту на свадьбу, как водится, нарядили во всё новое, да лучшее. Длинная красивая юбка, беленькая кофта, сапожки на ногах, фата – всё, как положено! Одна неувязка – жених ниже невесты. Мария, а особенно Прокофий, стеснялись разницы в росте. Но и тут свахи выкрутились. Решили подложить жениху кожух (шуба, тулуп) под задницу, чтоб за столом вровень смотрелись с невестой. Как решили, так и сделали. Только всё одно: хоть и сидели за столом вровень и почти не вставали за столом, разве что, когда кричали «Горько», а некрасивая Мария намного взрослей и крепче смотрелась, чем Прокофий.
Видно, и Прокофию она не нравилась. Хоть и росточком был он мал да телом щупл, но лицом симпатичен. Один был недостаток – прикладывался Прокофий к бутылочке, попивал горькую. Дети пьяным отца недолюбливали, побаивались, всё больше тянулись к деду Сергею. Сергей Иванович –от природы человек мягкий – души во внуках не чаял, особенно любил первого внука, Павлика. У Порфирия рождались одни девчата, а тут у второго сына, Прокофия, рождается первенец – долгожданный внучок, продолжатель династии Азарьевых. Разве мог дед тогда знать, что вторая сноха, Мария – жена Прокофия, родит ещё пятерых сыновей и только одну дочку.
То ли потому, что выше Мария была, то ли потому, что не красавица, то ли так хотел власть свою мужскую, казацкую в семье утвердить, а может, и любил какую-нибудь другую станичную девчонку – кто теперь скажет, только поколачивал Прокофий Марию частенько. Хоть и выполнил отцовскую волю, женился, но боль свою и горечь кулаками выплёскивал. Чтоб место свое знала.
А она его и так знала. Аккуратная, чистоплотная, трудолюбивая – всё управит быстро, с улыбкой, легко. Обделил её Господь внешностью, зато красоты душевной и трудолюбия отмерил с лихвой. Все в руках спорилось. Хоть сшить, хоть связать, хоть вышить, хоть прибраться – всё могла, ко всему приучена. Кровать в струночку заправлена, кругом –чистота. А уж готовила как. Никто мельче и тоньше лапшу не нарежет, блинчики испечёт кружевные – во рту тают. Тесто на пироги поставит, так поставит! Не подойдёт тесто – «побежит», поднимется, будто только и ждало её рук. Умница – редкостная!
Характером – лёгкая, светлая, добрая, весёлая. Сроду никогда никого не обидит, ни с кем не поссорится, промолчит, углы острые в отношениях обойдёт и никому не пожалуется на жизнь – не согрешит словом против мужа иль новой семьи, не посплетничает. Никому и никогда не завидовала, благодарила Бога за всё, что даёт. Жила с миром в душе и с душой к миру.
Жизнь шла. У Марии с Прокофием ребятишки нарождались. Сначала, через год после свадьбы – Павел, первенец, потом Василий, Дмитрий, Михаил, и Татьяна. Было еще два сына, один умер в младенчестве, а другой, самый младший – Ванечка. Но об этом - чуть позже.
Работали – не покладая рук, хоть и нанимали в страду людей, но сами вдвое больше трудились. Азарьевы до работы ох и «злые» были. А и как не трудится? Вон ребятишек сколько, да и родители стареют, уж не те работники.
Старшую дочь, Евдокию, замуж отдали за Светлова Ивана Акимовича, и ушла дочь в семью Светловых. Пришло время старших сыновей отделять. Двум старшим сыновьям с их семьями выстроили сообща, «помочью», по большому дому-пятистенку – Порфирию и Прокофию. Сначала отделили Порфирия с женой Марией Петровной, как старшего сына (Порфирий старше Прокофия на семь лет), попозже, в конце тридцатых годов, выстроили дом Прокофию. Обоим сыновьям отец выделил по паре волов, инструменты, да по мелочам кое-чего, что в хозяйстве необходимо.
Потихоньку Прокофий с Марией обживаться начали: мебелью, инструментами, да утварью разной: всего-то и пожили – годик-другой самостоятельно, отдельно от стариков, да братьев с сёстрами. В первые дни жизни в новом доме было Марии видение: словно, залетает в дом через трубу что-то чёрное, страшное, непонятное и накрывает всё в доме. Мария поняла, что знак этот – не к добру. Испугалась она, но рассказала об этом спустя много лет. А тогда – сердце захолонуло, почувствовала, что не придётся им долго жить в этом доме. Как в воду глядела.
Беда подкралась незаметно, откуда и не ждали. Да такая беда, что и не приведи Господь. Случилась Великая Октябрьская Социалистическая Революция.
Свергли царя-батюшку. По всей стране начались смуты, разброд, бесконечные сражения своих против своих. Как чёрный морок Россию накрыл. Смерть стояла на пороге каждого дома. Гражданская война. Брат пошёл на брата, сын на отца: кто-то из казаков воевал за «красных» – новую власть; основная часть казаков, присягавших на верность Господу, Царю и Отечеству – «за белых». Кто свои, а кто чужие – и не поймёшь. Кровь лилась на Руси-матушке рекой.
В центре России в эту воронку смертей (раскулачивания, расказачивания, репрессий) затягивало людей почти сразу, а до окраин – пока докатится! Большая Россия, раздольная, неспешная. Вот и в Оренбургской губернии, в глубинке, беда появилась с небольшим опозданием, но людям от этого легче не стало. Была надежда, что всё успокоится, «устаканится». Ан нет.
Вины за собой казаки не чувствовали, а и в чём вина? Работали, землю пахали как прежде; сражались, когда Родина призывала на службу, рожали и воспитывали детей, внуков, верили и молились Господу, жили по совести – так, как учили их отцы, деды и прадеды.
Докатилась волна восстаний и до Черкасс. Казаки старались не примыкать ни к одному из лагерей. Но всегда найдутся недовольные властью и раскол промеж черкассенских казаков начался. Некоторые примкнули к «белым», то есть белогвардейцам, поддерживающих старую власть и старые устои, другие, что пошли воевать за «красных», красногвардейцев, за новую власть – партизанили, скрывались по лесам. Время от времени – менялись местами: начали прятаться те, что были на стороне белогвардейцев, а «красные» – верховодили. Смутные, тёмные времена. Не разберёшься, кто прав, кто виноват. А и как разобраться, когда все – русские люди, все – свои, не немцы, не французы какие-нибудь. Смерти, безбожие, доносы, предательство, слом всех устоев и ценностей – всего, на чём держалось казачество. Порфирий с Прокофием тоже успели немного повоевать за белогвардейцев (по рассказам детей Прокофия Сергеевича), но, как известно, все войны когда-нибудь заканчиваются.
Гражданская война завершилась победой новой власти – большевиков, «красных», а вот беды в станице на этом не закончились. Как выяснилось – всё только начиналось. В тридцатые годы началась эпоха доносов, раскулачивания и уничтожения казачества, как класса (расказачивания) – расстрелы, ссылки, выселение из домов, конфискация имущества и проч.
Вот по одному из таких доносов, написанных соседями, позавидовавшим на хозяйство, волов и выездного коня Азарьевых, и сфабриковали дела на всю семью Азарьева Сергея Ивановича. В то время в России шла борьба с «кулаками» и «середняками» – наиболее хозяйственными и трудолюбивыми людьми на деревне, имеющих свой дом, тягловый скот и имущество. Истребляя «кулаков», «середняков» и «единоличников», новая власть старалась искоренить личную собственность у казаков и зажиточных крестьян в сельской местности, лишить их прав, материальной независимости, достоинства, свободы, чтобы объединить деревню созданием коллективных и советских хозяйств – колхозов и совхозов. Имея своё хозяйство, кто пойдёт «горбатиться на дядю»? А коли нет хозяйства, не будешь же голодать или смотреть, как пухнут твои дети с голодухи, побежишь в колхоз, как миленький! А под эти законы нового Советского правительства власть кроме собственности, вероисповедания и других свобод, у казаков забирала жизнь.
В первую волну раскулаченных в 1930 году в нашей семье попал Азарьев Сергей Иванович. По ложному доносу возбудили дело, пришли с обыском, забрали волов, выездного коня, дом, всё имущество, какое было в доме, не погнушались посудой, клеёнками, одеждой, барахлишком. Видно, не давал многим покоя достаток в семье, а главное – выездной конь. Завидовали люди, ой, как завидовали. Из зависти и написали тот злоклятый донос. А беду ведь только растормоши! Она уж развернётся, да накроет всех своей огромной силой.
Сергей Иванович и Татьяна Романовна жили с младшими сыновьями, Алексеем и Петром. Младшая дочь Ольга вышла замуж и ушла жить в семью мужа. Это её и спасло.
Алексей был женат на Пелагее Прохоровне Чумаковой, у них к моменту репрессий было двое детей: Анастасия (1921 г.р.) и Николай (1928 г.р.). Пелагея была беременна третьим ребёнком. Самый младший сын Сергея Ивановича – Пётр (27.06.1903 г.р.), ещё не успел жениться.
Всех арестовали. Сергей Иванович, в надежде, что пощадят, «прибавил» себе возраст (на два года): вместо шестидесяти записали шестьдесят два, но на приговор это никак не повлияло. Слава Богу, пощадили его жену, Татьяну Романовну – оставили в станице. Выселили всех из дома. Куда пошла жить Татьяна Романовна после арестов – никто не помнит. Судьба её после ссылки мужа сложится трагично, о чём расскажу чуть позже.
Младшего сына, Петра, отправили в ссылку в Сибирь, а Сергея Ивановича, его сына Алексея вместе с беременной женой Пелагеей и двумя детьми – в Коми АССР, в поселок Усть-Коин на лесозаготовки.
Одновременно с отцом и младшими сыновьями арестовали старших сыновей Сергея Ивановича и Татьяны Романовны – Порфирия и Прокофия. Пришли в дом, набросили холщовые мешки на голову, связали руки за спиной и увезли в Саракташ.
Эти два ареста были ожидаемы, но все Азарьевы до последнего надеялись, что обойдётся. Не обошлось. Месяца три-четыре обоих братьев продержали в Саракташе. Держали не в помещении, а где-то на улице, в хозяйственной постройке. Старшие мальчишки украдкой разузнали, где держат их отцов и бегали в Саракташ повидаться, передавали кое-какую еду, переговаривались через решётку.
Дело было поздней осенью. В начале зимы Порфирия и Прокофия увезли «в Губернию», по словам старожилов. Дальше о судьбе братьев никто ничего толком не знал: одни говорили, что до города они не доехали, а вывезли их и расстреляли прямо за Саракташом; другие утверждали, что отвезли их в Оренбург, там, после вынесения приговора, в феврале 1931 года, расстреляли в Зауральной роще.
В эту рощу свозили со всей Оренбургской Губернии «врагов народа», копали огромные рвы, расстреливали, сгребали землю над местом расстрела тракторами и копали новые траншеи. Людей привозили в эту рощу тысячами.
Спустя много лет мы с братом, когда ещё не знали судьбу всех репрессированных Азарьевых, сделали фото на эмали, но только для Прокофия (своего прадеда) и Порфирия; отвезли в Зауральную рощу г. Оренбурга и прикрепили на одном из деревьев. Там уже было много таких табличек, крестов, памятников. В память о жертвах репрессий установлен монумент, где ежегодно, тридцатого октября (День памяти жертв политических репрессий), проходят траурные акции, посвященные памяти жертв политических репрессий: пострадавших и погибших. В это день во всех церквях, приходах, монастырях проходят заупокойные богослужения обо всех православных христианах, безвинно погибших в годы советских репрессий или находившихся безвинно в заключениях, ссылках, лагерях.
У Порфирия с Марией ко времени раскулачивания родилось шесть детей (тех, что удалось установить по метрическим книгам и рассказам потомков). Первая дочь – Екатерина (20.11.1907 г.р.) прожила всего две недели и умерла 06.12.1907 года. В записи об упокоении я обнаружила ошибку в метрических записях: имя отца было записано, как Порфирий Сергеевич БАЗАРОВ. Но очень уж редкое имя Порфирий для села Черкассы. Видно, выбирала имя для сына Татьяна Романовна: в её родительской семье Шивцовых называли детей в соответствии с церковными святцами, но не боялись давать редкие имена – Калинник, Прокофий, Порфирий, Карп…
Для православных имя Порфирий означает силу духа и преданность вере, благородство и достоинство, процветание и богатство. Родился Порфирий Сергеевич в дни поминовения святого мученика Порфирия. Просмотрев метрические книги, я увидела, что ни одного Базарова Порфирия Сергеевича в Черкассах не проживало. Следовательно, ошибся батюшка с написанием фамилии. Меня неправильная запись не смутила, потому что это была уже не первая ошибка в метрических книгах при моих исследованиях (всё приходится проверять и несколько раз перепроверять).
А вот Прокофий (Прокопий по святцам) родился не один, а в паре с сестрой Евдокией. Близнецы. Раньше близнецов называли «двойнёвые». Имя Прокопий означает –праведный, высокий (морально), пробивающийся вперёд, добивающийся успеха. Прокофий всегда тянулся за старшим братом, ни в чём ему уступать не хотел, вот и в губернии, победив на конкурсе по джигитовке, подтвердил своё имя – «добивающийся успеха».
Порфирий с Марией мудрствовать не стали, детей называли именами, распространёнными на деревне. Анастасия, вторая дочь, родилась через два года (11.06.1909г.р.), а в четыре года (08.07.1913 г.) умерла от «боли горла». Были ли дети между 1909 и 1916 годами – сказать сложно, в архивах нет этой информации. В эти годы была Первая Мировая Война, и часть черкассенских казаков служили в Варшаве. Сыновья Сергея Ивановича на войне были, но кто из них – мне не удалось узнать. Скорей всего, это мог быть Порфирий, хотя оба – и Порфирий, и Прокофий подходили по возрасту.
В 1916 году родилась третья дочь – Устинья (22.09.1916 г.р.). Она – единственная от кого продолжится род Порфирия Азарьева. После Устиньи родилось ещё три ребёнка – Мария, Николай и Дмитрий, но, так уж получилось, веточки их родов обломались, не распустившись.
Всех пятерых, Марию Петровну с четырьмя детьми – Устиньей, Марией, Дмитрием и Николаем выгнали из дома. Жить было негде. Просились к родне – не все пускали, боялись. А если и пускали на ночлег, то в баню или в сарай. С женой врага народа и его детьми общаться было запрещено, за это могли репрессировать.
Есть было нечего, приходилось ходить по дворам, побираться. Старшей снохе Азарьевых, Марии Петровне, не повезло: к моменту ареста Порфирия у неё взрослыми были только дочери, да и то относительно, подростки. А сыновья были совсем маленькими. Азарьевы помочь не могли: сами были кто в ссылке, кто расстрелян, а кто – под жёстким надзором. Меня всё время мучает один вопрос, а что же родственники Марии Петровны, Кучеровы? Разве они не могли помочь? Или их семью тоже репрессировали? Или страх был выше родства и взаимопомощи?
Пятый ребёнок Порфирия, Дмитрий (даты рождения и смерти не известны), умер в четыре года, почти сразу после ареста отца: то ли от голода, то ли от простуды. Приблизительно в это же время умерла сама Мария Петровна, не выдержав таких мучений.
Николая удалось пристроить, как сына врага народа, в Петровский приют для детей раскулаченных. Там много было сирот. Жизнь в детдоме гарантировала еду, а работать дети были приучены с малых лет. В детском доме воспитанники сами заготавливали дрова, топили печь, носили воду, помогали готовить на кухне.
Уже обжившиеся ребята к новичкам относились настороженно, но сильно не обижали. Да и вообще, все дети детдома после страшных событий раскулачивания, выселения из родного дома, голода и холода – были напуганы и больше молчали. Многим ребятам в детдоме меняли фамилии, заставляя забыть семью, дом, старую жизнь, другие – свою фамилию не помнили или, по малолетству, искажали, называя неправильно. Часть детей прибывали в детдом целыми семьями по три-пять человек (если оба родителя были расстреляны или сосланы в лагеря), другие были к этому времени полными или частичными сиротами.
Ученики младших классов в школу не ходили, не было обуви. Старшеклассники бегали в школу зимой в галошах, положат угольков в галоши, чтоб теплее было, и бегут. Было холодно, чтобы чернила не замерзали – чернильницы держали в фуфайках. Домашние уроки делали в спальнях, специальных комнат для обучения в детдоме не было: отвернут на кроватях матрасы, встанут на колени – так и писали. Тетрадок не было, писали на старых газетах или книгах между строк.
Детский дом был переполнен, поэтому спали по нескольку человек на одной кровати или на нарах. Старшие мальчишки ездили на подводах в лес за дровами (пилили, рубили), получали за это дополнительный кусочек хлеба, посыпанный сахаром. Ламп в помещении не было, делали фитиль из ваты, опускали его в подсолнечное масло – вот тебе и свет. И всё же –это было лучше, чем бродяжничать, побираться и спать в погребах и сараях…
Василий, второй сын Прокофия, уже будучи взрослым, до войны работал в комбинате бытового обслуживания населения парикмахером. Отправили его в Петровский детдом стричь воспитанников. Там-то и увидел Василий двоюродного брата Николая, сына Порфирия, в последний раз. Постриг его, поговорил немного, но что он мог для него сделать? Сами с хлеба на квас перебивались. Сменил ли Николай фамилию, нет ли – неизвестно.
Говорили, что многих воспитанников отправляли учиться в город, другие – после армии ушли на Великую Отечественную. Больше о судьбе Николая никто ничего не слышал. Уехал ли он подальше от родных мест, с которыми связано так много горьких воспоминаний, погиб ли на войне? Потерялась мужская ниточка рода Порфирия Сергеевича Азарьева.
Мария – младшая дочь Порфирия, выросла, ей удалось поступить в сельскохозяйственный техникум в г. Оренбурге, но вскоре, в городе, по неизвестной причине она покончила с собой – повесилась. Мария не была замужем и не имела детей. Удивительно и то, как её, дочь врага народа, приняли в техникум. Не исключаю, что Мария скрыла при поступлении то, что она из семьи врага народа; в те времена об этом предпочитали молчать, но нашлись «добрые люди» и известили об этом администрацию техникума. Мария, испугавшись последствий своего поступка, приняла единственное, как ей казалось, верное решение –уйти из жизни. Может быть, именно в этом кроется причина её смерти? Остаётся лишь гадать. Что ж, это был её выбор. Правильный выбор или нет – не нам судить.
Ведь в 1931 году её отца – Порфирия Сергеевича Азарьева – расстреляли вместе с родным братом, Прокофием Сергеевичем, в Зауральной роще г. Оренбурга. Как понять детям, виновен или нет их отец, враг он народу или не враг, если вокруг все в голос твердят, что враг?! Поневоле поверишь в то, что белое – это чёрное, а чёрное – белое, а потом идти по жизни с клеймом «враг народа», и с виной, которой не было и вместе с тем была всю жизнь.
Но о расстреле Прокофия и Порфирия родные узнают гораздо позже. Будут надеяться до последнего, что всё-таки расстрел заменят ссылкой. Ссылка – хоть какой-то шанс на то, что удастся с ними свидеться. Но так и не свиделись.