Одна из главных улиц Берлина - Курфюрфюрстендамм: дорогой магазин, богатые бюргеры и инвалид войны. И гротеск - шик красной помады, жабье лицо с сигарой (а жаба в средневековой транскрипции приравнивалась не просто к ереси, но к дьяволу) и этот снобистский, уныло скучающий, нос...
Он создал, наверное, самую едкую и точную хронику Берлина 1920-х.
Ураганный огонь насмешек.
Острый, безжалостный, злободневный сарказм.
Люди-марионетки, тела-механизмы.
Протез как диагноз.
Зверинец как симптом.
Босх, де Кирико и Карло Карра.
Это все он - Георг Гросс (1893-1959) или зловредный богохульник и дегенерат (по версии НСДАП).
Время такое было, "больные" рисунки считались признаком больного ума (и разума)... потому что они были неприлично правдивы и вопиюще обличительны.
Это для нас с вами (ну или для меня) зубастая гроссовская вакханалия есть явление прелюбопытнейшее (и что греха таить, актуальнейшее), а для них тогда - то был диагноз (а диагноз приравнивался к ереси, а с любой ересью известно как бороться надо).
"Я создаю свою собственную волшебную сказку, наполненную руинами и населенную безобразными гномами, страшными сверхчеловеками и злыми чародеями... " (Георг Гросс "Частица моего мира в этом мире, лишенном мира", Дугластон, сентябрь 1946)
Он родился в Берлине и с малолетства мечтал стать художником. "Позднее я посещал академию в Дрездене, а потом из материальных соображений (ради стипендии) - художественно-ремесленную школу в Берлине. В 1912 году впервые поехал в Париж и без всякого особого повода вернулся обратно, хотя старательно рисовал этюды в эскизной студии Каларосси (известная мастерская в квартале Монпарнас) и посещал Лувр" (Георг Гросс. Автобиография, написанная для журнала "Прожектор", Берлин, 1928).
В 1914 году Гросс, как и многие, пошел на фронт. Но вскоре получил "острое воспаление мозга вследствие контузии, и так как в то время не было еще такой нужды в пушечном мясе, как потом, я был отпущен на родину для несения гарнизонной службы" (Георг Гросс. Автобиография, написанная для журнала "Прожектор", Берлин, 1928).
"Великолепное началось для меня время... Восхитительное время консервных колбас из раковин!... Удивительное время, когда старые кожаные чемоданы перерабатывали в солдатские ботинки и доказывали, что политура - питательная вещь; чудесное время, когда жиры добывались из овощных и фруктовых семян, а знаменитый военный "мусс" был так едок, что проедал дыры на скатерти. Только человеческий желудок способен был выдержать все это!" (Георг Гросс. Автобиография, написанная для журнала "Прожектор", Берлин, 1928).
В 1916 году его вновь отправили на фронт, но вскоре настала ""великая демобилизация", как замечательно удачно выразился Людендорф. Я тоже был демобилизован в то время" (Георг Гросс. Автобиография, написанная для журнала "Прожектор", Берлин, 1928).
И понеслось - дада, "Новая вещественность" и будничный Берлин "рвущих 20-х" во всем своем великолепии блеска и нищеты.
Кабаре, бары и танцы, джаз, перья, короткие стрижки, монокли, дорогие универмаги и рестораны, социальное неравенство, нищета, безработица, калеки, преступность и проституция.
Послевоенная Веймарская республика - это очень странное и хаотичное время. По городу аки киборги бродили ветераны войны (более полуторамиллионов человек были официально признаны государством в качестве инвалидов войны). Прямо на улицах разворачивалась хаотичная борьба за власть партий (коммунисты, анархисты, правые нацистские штурмовики СА и их неистовое желание быть "у руля") и, одновременно, слышались призывы реваншизма или новой, на этот раз непременно победоносной, военной компании. Позорный Версальский договор, Великая депрессия, инфляция, безработица, преступность, проституция (Берлин стал мировым центром сексуальных экспериментов).
Одновременно, то было время джаза, баров и кабаре, ночных танцев, ярко накрашенных губ, алкоголя (наркотиков), пищевых заменителей, автомобилей и радио. И новой моды - рождение "новой женщины", той самой, в монокле, короткостриженной, с сигаретой в руке, спущенных чулках и "неприлично" коротком платье (за монокль, галстук, брюки и мужской смокинг спасибо Аните Бербер).
*** Георг Гросс. Будний день (1921, Национальная галерея, Берлин) - сытый придурковатый бюргер (потому что идиотизм не лечится и потому что "мир сумасшествия не свободен от гротеска" (Георг Гросс "Частица моего мира в этом мире, лишенном мира", Дугластон, сентябрь 1946)), никому не нужный ветеран, безликий де кириковский и карровский рабочий-марионетка, мошенник-спекулянт за углом и промышленные трубы, как примета времени и места. И вновь отсылочка к метафизическим вакуумным пейзажам де Кирико, где рядом с античным портиком удобно пристраивается заводская труба.
То была эпоха, когда "духом времени стала безжалостность, тупость - нормой, а всем правят военные" (Адольф Бене)
"Когда я пишу картины и когда смотрю на них, я предпочитаю вспоминать изречение Аристотеля об "удовольствии узнаваний", а не отвлеченные рассуждения Платона" (Георг Гросс "Частица моего мира в этом мире, лишенном мира", Дугластон, сентябрь 1946)
*** Георг Гросс. Республиканские автоматы (1920) - протезы, шестеренки, серийные номера и моральное убожество (и изрыгания "Ура" - синоним тех самых призывов отвоевать так позорно проигранное).
Потому что
"Сегодня здесь
Будет человек переделан весь -
Разобран и собран, без лишних затей,
Как машина из старых запасных частей,
Не утратив при этом совсем ничего"
(Из пьесы Бертольда Брехта "Что тот солдат, что этот")
И потому что штуку такую государство придумало - программу по реабилитации инвалидов, дабы не просто улучшить жизнь ветеранов, но чтобы братия эта работать могла нормально, ибо стране нужны были свои герои, то есть рабочая сила (шутка ли?!, большое количество промышленных заводов простаивает).
На язвительные плевки политика Веймарской республики нарывалась сама - в одной из брошюр тех лет врач-ортопед пишет: "Иной, лишившись руки, при прилежном посещении нашей школы находит лучший заработок, чем раньше, когда он был цел и невредим".
Тысячи "здоровых" солдат с протезами - киборгов Берлина, заполонили город. Конечно, на эту селекцию машины и тела художники не могли не отреагировать, и Гросс в том числе. Более того, какая метафора рождалась! - идея механического тела-марионетки, которая подчинена воле кукловода.
*** Георг Гросс. Даум выходит замуж за педантичного автомата "Гросса" в мае 1920 года. Джон Хартфилд этому очень рад (1920, Национальная галерея, Берлин) - в мае 1920 года Гросс действительно женился на дизайнере и модели Еве Петер, которую ласково называл Мауд (Даум в названии - это анаграмма, потому что Гросс и гротеск - синонимы). Сам Гросс изобразил себя в виде механизма, одетого по последней моде... с шестеренками и протезами, с серийным номером и кукловодом, чьи руки вкладывают ему в голову исключительно "правильную" информацию (супругу изобразил в виде проститутки, что тоже понятно - мегаполис порока видел не только инвалидов-киборгов, но и гостеприимных ночных див).
"Я написал "Сверхчеловека", который заливает землю кровью и навешивает ледяные сосульки на солнце; во имя этого сверхчеловека совершаются взрывы, казни и бесчеловечные жестокости. Он превращает своих последователей в отвратительных карликов, с мазохистским удовольствием забивает досками им уши, пока их головы медленно затвердевают, превращаясь в "цемент", потому что "мир сумасшествия не свободен от гротеска" (Георг Гросс "Частица моего мира в этом мире, лишенном мира", Дугластон, сентябрь 1946)
*** Георг Гросс. Столпы общества (1926, Национальная галерея, Берлин) - те самые кукловоды Веймарской республики, моральный облик которых оставляет желать лучшего. Тут будут все и будет все очень в духе Босха: препарированные черепушки (мечты о реванше и экскременты, что, собственно, одно и тоже), журналист с ночным горшком вместо котелка (карикатура на Альфреда Хугенберга - ведущего владельца средств массовой информации страны, которая говорит "только правду и ничего кроме правды"; именно он, будучи лидером Немецкой национальной народной партии, помог Гитлеру стать канцлером Германии), священник, благолепно наблюдающий "ад на яву" и конечно те самые партии, страстно жаждущие власти.
Послесловие:
Суд над Гроссом по обвинению в "богохульстве", Берлин, 1928 (фрагмент):
Председатель: Предлагаю вам высказать свои соображения по поводу этих рисунков. Я попросил бы вас рассказать нам, какими мыслями руководствовались вы, создавая и публикуя эти рисунки.
На листе 2 изображены, насколько я могу понять, офицер австро-венгерской армии, по-видимому, довольно высоко ранга, и офицер германской армии, а между ними фигура с бичом, которая, вероятно, изображает смерть. Это действительно так?
Гросс: Нет, это фигура изображает судью. Не судью вообще, а понятие о каре, постигающей человека. Кара для человека нечто тягостное и неприятное, и поэтому она изображена здесь таким образом.
Собственно говоря, эта фигура представляет собой суд. Вот здесь два офицера, вот суд, а вот священник.
Председатель: Книга перед ним, надо полагать, Библия?
Гросс: Да.
Председатель: И священник жонглирует крестом на носу?
Гросс: Да.
Председатель: Какую же мысль должно выражать жонглирование крестом на носу?
Гросс: В этом заключена, разумеется, вполне определенная внутренняя правда в несколько старомодной форме. Это значит всего-навсего, что из Библии можно вычитать все что угодно. Ловкий человек, жонглируя словами и понятиями, может вычитать из Библии все, что захочет.
Занавес.