Все части повести здесь
И когда зацветет багульник... Повесть. Часть 29.
Зато как-то раз под вечер к ней явилась свекровь. Подгадала так, что не было ни Алешки, ни Никитки, пришла, опустилась на лавку, когда Ольга хозяйничала у печи, долго молчала, потом, наконец, заговорила:
– Говорила я Алешеньке, что ты погибель понесешь ему в этой жизни, да токмо он не слушал меня. Люблю – и все тут... Жанился вот на тебе... Спас от страшной участи лагерной тебя и брата...
– Я не просила, мама... На аркане не волокла его...
– Знаю я, что любви промеж вас большой и не было. Токмо Алешка любить, а ты так... терпишь его... Но зачем же позорить-то? Он ить тебе ничего плохого не сделал за все эти годы, только заботился и помогал! Ты же... мужняя жена, на глазах у всех за Ильей по вокзалу бегала!
– Нажаловаться вам Алеша успел, на меня, такую плохую? – Ольга уперла руки в бока и внимательно посмотрела на женщину – чего же он к вам, как маменькин сынок, жаловаться бежит? Сами мы в своих семейных проблемах разберемся! А то, что побежала я за Ильей – так это от неожиданности и стресса.
Слова невестки явно не понравились Варваре Гордеевне, но она себя сдержала.
– Какое там жаловаться, когда и по сей день вся деревня гудить! Только и обсуждають, как ты за Потаповым бежала, а он тебя оттолкнул! И правильно сделал!
Часть 29
Брат так и сидел, наклонив голову и ничего не отвечал. И непонятно – то ли ему было стыдно, то ли он не знал, что сказать своей сестре.
– Никита, ответь мне! Неужели ты совсем меня не любишь, и потому решил молчать? Сейчас ответь – все равно поздно уже!
– Оль – он поднял на нее взгляд наконец. Лицо его было красным, уши и щеки пылали – конечно, я люблю тебя... Ты ведь... столько со мной возишься, и на фронт не ушла не только потому, что тебя Илья попросил в Камышинках оставаться, но и из-за меня, верно ведь?! Я ведь... за тебя тогда переживал. Сначала хотел сказать, честно, хотел! Обрадовать хотел тебя! Но потом... Мы с ней поговорили, и она сказала, что так будет лучше – у вас с Алексеем ребенок, ты замужем...
– Подожди, Никита... Кто это – она?
– Тетка Прасковья...
– Тетка Прасковья? Что же – неудивительно, ей такое только на руку.
– Когда от Ильи пришло письмо, она меня остановила, схватила за руку и говорит – давай, мол, вместе посмотрим, от Ильи ли. Знала ведь, что я его почерк знаю. Вскрыла она конверт – и за сердце схватилась, письмо действительно от него и было. А потом заговорила... Ты, говорит, Илья, парень сообразительный, взрослый, должон понимать, что нельзя твоей сестре говорить об том. Ну, что Илья жив. У нее, мол, муж есть, дочь... Что же она – от мужа побежит, да с дитем?
– Но ведь я бы все равно узнала, Никита!
– Да, но не от нас хотя бы и не истомила бы самое себя ожиданием...
– Никита, Никита, как ты не понимаешь! Тетка Прасковья испугалась только одного – что я начну писать Илье. И что снова между нами вспыхнет то, что было когда-то... до войны... Но ты-то должен был понимать, что я не стану так делать! Ведь рази же могу я пойти к Илье, вот так, просто и сказать ему: «Прими меня с ребенком»? Конечно, быть того не может никак! Слишком много между нами препятствий образовалось за эти четыре года, Никита, слишком много! Я замужем, дочь дезертира, с ребенком на руках и скоро вот – второй будеть! И он – герой, вернувшийся с войны... Но просто... Ты не любишь меня, Никита, и это действительно так, потому что там, на вокзале, увидев его, я чуть не умерла... А коли бы умерла, кто бы остался с крошкой Верочкой? Об этом ты не подумал... Мог бы сказать мне когда – тихо, осторожно... Неужели все вы думаете, что я бы, сломя голову, снова ринулась бы в это прежнее чувство, забыв обо всем? Плохо же ты, Никитка, знаешь меня, значит, очень плохо...
– Оля, прости... Я не думал, что ты так это воспримешь... Я не хотел просто... чтобы рушилась ваша семья с Алексеем. На нас и так столько позору, хорошо вот обо мне еще никто не знаеть... А тут эта история с Ильей... Я хотел, чтобы у вас все спокойно было... И потом, тетка Прасковья ведь написала тогда Илье, что ты... замуж вышла. Мол, оставь ее в покое, сынок, потеряна она для тебя. Вот так, Ольга...
– Почему же ты, Никита, всегда опираешься на чье-то мнение, но только не на мое, и делаешь, казалось бы, лучше для меня, но при этом не думаешь о том, а действительно ли оно так лучше?
Брат опустился перед лавкой и положил голову ей на колени.
– Прости меня, Олюшка. От меня одни неприятности.
Она поцеловала его в макушку.
– Я ведь люблю тебя, Никита. А потому – не говори так. Все хорошо будет. Но учись хоть немного находить правильный выход из ситуаций...
Алексей теперь часто, целыми днями, пропадал на работе. Ему словно было стыдно показаться на глаза своей жене, или он не хотел какого-то разговора между ними, выяснения отношений. Возвращался поздно, когда Ольга с дочкой уже спали, иногда, и довольно часто, она чуяла от него запах самогонки, но говорить ничего не говорила мужу. Теперь между ними незримой тенью стоял живой Илья.
Зато как-то раз под вечер к ней явилась свекровь. Подгадала так, что не было ни Алешки, ни Никитки, пришла, опустилась на лавку, когда Ольга хозяйничала у печи, долго молчала, потом, наконец, заговорила:
– Говорила я Алешеньке, что ты погибель понесешь ему в этой жизни, да токмо он не слушал меня. Люблю – и все тут... Жанился вот на тебе... Спас от страшной участи лагерной тебя и брата...
– Я не просила, мама... На аркане не волокла его...
– Знаю я, что любви промеж вас большой и не было. Токмо Алешка любить, а ты так... терпишь его... Но зачем же позорить-то? Он ить тебе ничего плохого не сделал за все эти годы, только заботился и помогал! Ты же... мужняя жена, на глазах у всех за Ильей по вокзалу бегала!
– Нажаловаться вам Алеша успел, на меня, такую плохую? – Ольга уперла руки в бока и внимательно посмотрела на женщину – чего же он к вам, как маменькин сынок, жаловаться бежит? Сами мы в своих семейных проблемах разберемся! А то, что побежала я за Ильей – так это от неожиданности и стресса.
Слова невестки явно не понравились Варваре Гордеевне, но она себя сдержала.
– Какое там жаловаться, когда и по сей день вся деревня гудить! Только и обсуждають, как ты за Потаповым бежала, а он тебя оттолкнул! И правильно сделал! Не кажный мужик, как мой дурачок, на такой бабе-то женится – у которой родители позорной славой покрыты! Ты бы ценила такое к себе отношение, а ты на Алешку плюешь с высокой колокольни!
– Какое отношение, мама? Он меня замуж брал, чтобы я ценила его отношение ко мне после истории с родителями? Так зачем же мы тогда живем вместе, коли брак наш только на этом и основан? Мы легко расписались, легко и разбежаться можем в разные стороны! Думаете, я одна с детьми побоюсь остаться? Да нисколько! Я чего только не пережила, и это переживу!
– Нельзя так, Ольга! Когда это у нас семьи в деревне распадались вот так! Ить спрашивать за это строго с обоих будут – на партсобрание вызовут, сейчас ить строго с этим. Ребенок у вас, опеть же... Второй вот скоро появится. Об их будущем подумай и не говори так! И чем же Алешенька это заслужил?
– Мам, вот чего вы от меня хотите? Приходите, говорите, что я мужа позорю, стыдить пытаетесь!
– Алешенька сам не свой в последнее время! Как придеть ко мне - сердце мое от жалости заходится! Ить любит он тебя, любит! А как переживаеть от того, что ты за Ильей побежала! Повинись перед ним, покайся! Поступи, как нормальная жана!
– Не буду я каяться! – Ольга даже прикрикнула – ваш Алеша прекрасно знал, что делает, когда в жены меня брал! Знал, что я Илью люблю и что сердце мое ему принадлежит. А потому каяться мне перед ним не в чем! И вообще, мама... хватит меня учить. Вам домой пора.
Такого Варвара Гордеевна точно не ожидала. Она позволила этой нахалке – невестке выйти замуж за ее сына, жить с ним отдельно в доме, который, опять же, она им отдала, а невестка ее из этого же дома и гонит! Вот где это видано?! Не одна бы деревенская баба себе такого не позволила! А эта – ну чисто хабалка!
Она встала – обиженная, гордая, с поджатыми губами – и направилась к двери. Когда вышла, Ольга тихонько рассмеялась. Ну почему все, в том числе и свекровь, хотят жизни ее научить? Потому что считают, что коли родители ее дезертирами были, сама она не справится? Потому и дают непрошенные советы... «Повинись перед мужем»... Варвара Гордеевна и десятой части о своем Алексее не знает. А тот, видимо, действительно ходит жаловаться к ней, отношения их на ее суд выносит, хотя зачем? Разве мама может в этом помочь? Только сам человек своей жизнью руководить способен, а никак не близкие его и не родители.
Она собрала дочку, и пошла с ней к Камышовой – прогуляться, подышать воздухом... Скоро вот и Верочке уже годик... Сколько всего случилось за это время! И как же быстро оно пролетело, она, Ольга, даже и не заметила!
С высокого берега было видно, как на кладбище орудуют несколько человек, Ольга сначала и не поняла, чем это они там заняты. Потом только увидела – выкопали из земли крест, предназначенный для Ильи и несут его с кладбища прочь. Конечно – какой тут крест для живого человека?! Ольге стало горько – прежде было у нее место, куда могла она прийти, поплакать, поговорить, а теперь такого места не осталось. Да, жив Илья, и это счастье, но безразличен он к ней, и осознание этого словно тяжелый камень, ложится Ольге на душу.
Позади нее раздались шаги, она обернулась – Ирина. Это не было ничуть неожиданным, пока они дружили, та ни раз говорила, что любит смотреть на воду.
– Ну как, довольна? – спросила та у нее, не здороваясь.
– Ты о чем? – не поняла Ольга.
– Как тебе это – быть отвергнутой любимым человеком? Ведь не нужна ты Илье оказалась!
Ольга промолчала – зачем знать этой молоденькой девочке о ее боли?
– А хочешь, я тебе скажу – почему? – не дождавшись ответа, она продолжила – потому что не нужна ты ему, такая! Мало того, что предала его, и ради спасения собственной шкуры замуж за Алешку вышла, так еще и ребенком от него обзавелась! Это при родителях – дезертирах. Презирает тебя теперь Илья! И правильно – побудь в моей шкуре, испытай, что это такое! Не мне же одной страдать!
Ольга по-прежнему молчала – смысла не видела что-то говорить или отстаивать свое мнение, да и потом – во многом Ирина была права все же.
– Я тоже, видимо, замуж не по любви выйду, раз Алешка на тебе женат и не видать мне его. Так что вдвоем нам с тобой, Ольга, крест этот нести – она горько усмехнулась – вот так-то... бывшая подружка... А ведь ничего бы этого могло не быть, если бы ты тогда меня послушала... Каково это, а, иметь ребенка от нелюбимого?
При этом вопросе Ольга только крепче прижала девочку к себе.
– Дети ить в наших грехах не виноваты – тихо произнесла она – детей любишь в независимости от того, от любимого тот ребенок, али нет. Вот так вот, Ира.
Прижав малышку к себе, она отправилась домой. Вечером заглянула к ней Дунька с младшей девочкой, которая очень любила возиться с Верочкой. И пока малышки играли неподалеку, она все рассказывала подруге:
– Тетка Прасковья такая гордая по деревне ходить. Разнесла уже всем, кому только можно, что Илья из плену бежал... Долго он там был, потом скиталси раненный, потом его кака-то тетка у себе в подполе прятала, покамест до туда наши не пришли. Те его выходили – и в энтот... как его... который якобы для наказанья предназначен... Не знали же точно, что он именно сам утек с плену...
– В штрафбат – подсказала Ольга.
– Во-во, в его самый... Дак он там себя смог проявить так, что его в обычную часть перевели и билси он так храбро, что и медалей опосля ему навешали! Герой! Теперича ему бы невесту справную найти...
– Дунь – укоризненно покосилась на подругу Ольга – вот че ты мне этими рассказами сердце рвешь... Знаешь же... что...
Та только рукой махнула.
– Да все я знаю, Оль! Только и ты должна понять, что ничего у вас с Ильей быть не может! Вы теперь – чужие люди, посторонние. И новости эти о нем сердце тебе рвать не должны.
Ольга и не витала в облаках относительно отношений с Ильей. Понимала – все в прошлом, и ни за что такой, как Илья, знаться не будет с такой, как она. И при горькой этой мысли хотелось бежать из родных Камышинок, бежать подальше, чтобы не испытывать этой боли...
– Права ты, Дуня. Только как сердцу приказать не думать о нем, о Илье?
– Слушай, может, вам уехать куда? Не будет его рядом – быстрее забудешь и перестанешь мучиться.
Но Ольге о таком даже подумать было страшно. Здесь она хотя бы иногда сможет его видеть, пусть издалека, пусть редко, но сможет побаловать свое измученное сердце видом любимого человека, хотя бы иногда... А уедет – еще больше будет мучиться, что теперь и видеть не может Илью... Одно было невыносимо – теперь он наверняка свою жизнь начнет устраивать, захочет семью создать, детей иметь. И конечно, не с ней, не с Ольгой.
Как с мужем теперь вести себя – она не знала. Все же сильно он на нее обиделся за то, что побежала она тогда за Ильей. У нее это был просто порыв какой-то, шоковое состояние оттого, что видела его, живым и здоровым. Ведь не ждала уже, верила, что погиб.
А вот понимания от мужа не ждала – он ведь надеялся, что она хоть немного к нему привыкла, в постель уже укладывалась, ни как с чужим, хоть и чувствовался от нее все же холодок какой-то, а она за Ильей бросилась, хотя должна была ему помочь, когда он упал от толчка Ильи.
Стал Алексей совсем задумчивым, нет-нет, да к бутылке прикладывался, и Ольга прекрасно понимала, почему – боится он Илью, боится, что тот правду на всю деревню расскажет, и тогда все Алешку начнут презирать и обходить суровым молчанием.
Предложил он ей однажды уехать из Камышинок, начать новую жизнь на новом месте. Ольга тогда головой мотнула:
– От людей сбежать легко. Рази от себя убежишь?
Стукнул кулаком по столу, испуганная Верочка заревела, Ольга подхватила дочку на руки, успокаивая, а он сказал глухо:
– Знаю я, пошто ты здесь остаться хочешь! Все надеешься, что с ним будешь? Зря. Не нужна ты ему.
Ольга тогда ничего не сказала, не стала разубеждать его, стало все равно, что он думает.
Спросила только у Дуньки как-то раз, как же так получилось, что прислали похоронку – вдруг чего болтали односельчане по этому поводу, да она слышала. Оказалось, по рассказам той же тетки Прасковьи, что после боя того, во время которого Илья пропал, обнаружили его вещмешок с документами, искали долго его самого, найти не получилось и сначала считали без вести пропавшим. Потом в одном из моргов обнаружили тело, и парнишка тот был очень на Илью похож внешне. Документов при нем не было, вот и решили, что это и есть Илья. Похоронили в общей братской могиле, похоронку матери отправили, но она заплутала и шла в отдаленные Камышинки очень долго, потому и времени столько прошло...
– Да знала бы ты, Оля, сколько случаев таких сейчас! По ошибке кого-то похоронили ить, кто-то домой вертается! Вон, что у Верхней Пади, что в Груздевой, что в Загорушках – уже по два-три случая таких. Матери ревуть от счастья, а у кого-то и сердце ажник не выдерживаеть!
– Дунь, так может, и с твоим мужем все в порядке, и есть еще надежда, что вернется он?
Подруга помолчала, а потом сказала тихо:
– Ой, нет, Олюшка! Не вижу я моего-то среди живых и сердце чует – не вернетси он.
– Дунь, так я тоже думала, что мертв Илья, а он... жив оказался. Вот как бывает. Так что и ты, Дуня, надежду не теряй.
Подруга вздохнула и покачала головой:
– Олюшка, ить сердце мое чует, потому и сейчас я уверена, что муж мой на чужой стороне похоронен, и не свидимся мы с ним боле...
– Я бы не теряла надежды. В жизни вишь как все повернутся может, Дуня. Не думали, не гадали... Теперь я надеюсь еще и на то, что Наташа жива может быть... Мы с ней крепко дружили и мне ее не хватает.
– Помню – помню вашу дружбу – всегда вы с ней вместе были, хорошая это дружба, крепкая...
...По улице Камышинок шла девушка. На нее оглядывались редкие прохожие старухи, да подбегали поближе дети, чтобы разглядеть. У девушки было красивое лицо, кукольное, с длинными ресницами и огромными синими глазами. Казалось, даже то, что она прошла на фронте, не наложило отпечаток на ее красоту. Она четко, по-военному, видимо, привыкнув, печатала шаг маленькими ножками в кирзовых сапогах и при каждом ее шаге льняные кудряшки, выбивающиеся из-под пилотки, тряслись в такт движениям. Гимнастерка ладно сидела на ее красивой фигурке, тонкая талия была перехвачена ремнем, юбка подчеркивала стройные бедра и казалось, все, кто видел ее, любовались ее видом. На груди у нее мерно покачивались медали, рюкзак за спиной нисколько не отягощал движений. Девушка была просто воплощением послевоенного, первого, счастливого лета, и ее прекрасная улыбка освещала, казалось, всю деревню.
Кто-то из подростков, тех, кто помнил ее, заперешептывались между собой, а потом, сверкая голыми пятками, помчались на ту улицу, на которой жила девушка, с громкими криками:
– Тетка Василиса! Тетка Василиса! Там ваша Наташка по улице идеть!
Продолжение здесь
Спасибо за то, что Вы рядом со мной и моими героями! Остаюсь всегда Ваша. Муза на Парнасе.
Все текстовые (и не только), материалы, являются собственностью владельца канала «Муза на Парнасе. Интересные истории». Копирование и распространение материалов, а также любое их использование без разрешения автора запрещено. Также запрещено и коммерческое использование данных материалов. Авторские права на все произведения подтверждены платформой проза.ру.