Роман У.Фолкнера "Когда я умирала" не прост для прочтения, как и все романы писателя, надо войти в то быстрый, то медленный поток, несущий мысли и образы героев, и желательно, плыть по нему, не сопротивляясь, стараясь дать словам возможность пройти сквозь тебя. Только так получается уловить текст, понять его смыслы.
Прямая передача потока сознания -- прием, которым Фолкнер владеет в совершенстве. Читателю ничего не разжевывается и не объясняется повествователем, никакой посторонней рефлексии, повествователя и авторского текста просто нет. Только мысли, слова и образы героев, их монологи, подобные маленьким цветным стеклам, складывающимся в огромные витражи смыслов.
Многие авторы девятнадцатого века использовали такой прием временами, для усиления эмоционального воздействия на читателя, более глубокого проникновения во внутренний мир героя. Например, очень ярко это у Достоевского, в повести "Кроткая". Да, в ней есть основной повествователь, есть его рассказ, но в какой-то момент нарратив переходит в чистую рефлексию, безудержный поток мыслей, зачастую не имеющий одного смыслового стержня. Именно эти беспорядочные мысли впавшего в отчаяние человека, обычно вызывают самый сильный эмоциональный отклик у читателей.
Фабула романа "Когда я умирала" очень проста -- в большом семействе Бандренов (муж, жена и пятеро детей) умирает мать -- Адди Бандрен и её тело семейство много дней везет на захоронение в родной город Адди -- Джефферсон.
Умирает Адди тяжело, мучительно, без медицинской помощи (врача позвали, когда больная уже была в агонии), глядя в окно на сына Кеша, который торопливо мастерит ей гроб. После смерти Адди кладут в гроб (случайно при этом проверлив ей лицо, в попытке зафиксировать крышку). Путешествие затягивается, членов семьи встречают всевозможные испытания (в бурной реке тонут мулы, чуть не тонет один из сыновей и гроб с покойницей).
Десять дней везут несчастную Адди, от смердящего уже гроба шарахается все живое, семью сопровождает лишь компания терпеливых грифов. Наконец, цель достигнута, Адди хоронят, а её дети, тяжело переживающие смерть матери, вынуждены лицезреть новую самоуверенную жену горбатого и кривого папаши Анса, вставившего зубы на сворованные у сына деньги.
Текст романа вроде бы совершенно безысходен. Такое ощущение, что запах тлена ощущается еще до смерти Адди, а потом лишь усиливается, достигая апогея на последних страницах. Такое ощущение, что смерть не бал правит в этом пространстве, а живет рядом с домочадцами, степенно и терпеливо, выполняя какие-то свои хозяйственные обязанности в бедном фермерском доме на горе. Её видят и чувствуют все, только реакцию она вызывает разную, от острого горя и неприятия (младший сын Вардаман), до тупого торжественного безразличия (муж Анс).
Анс Барден, пожалуй, самый отталкивающий персонаж, поэтому и его внутреннего монолога мы почти не слышим, там лишь однообразные жалобы на жизнь и самодовольное осознание своего благочестия. Горбатый, кривой, похожий на сову и не имеющий никаких внятных положительных душевных (не говоря о духовных) качеств, Анс словно мстит умершей жене своим упорным следованием идее -- везти её тело в родной город (как выяснятеся в финале, у Анса были свои причины стремиться в Джефферсон). Его пытаются уговорить похоронить Адди, не издеваться над её бедным разлагающимся телом, но Анс неприступен. Дети подчиняются, потому что патриархальный уклад фермерских хозяйств подразумевает послушание и возрастную иерархию. Настаивает на поездке только дочь Дьюи Делл, но и у неё есть свои причины и цели, не относящиеся к матери (хотя вслух она, как и отец, постоянно нудит о священной воле покойной).
Не хочет полностью исполнять волю отца (по крайней мере, явно бунтует) лишь один из сыновей -- Джул, самый бесшабашный, самостоятельный и неугомонный, страстный любитель лошадей. По ходу романа становится понятно, что он внебрачный сын Адди, зачатый в шумящем листвою лесу, от семейного священника, преподобного Уитфилда. Адди в душе томилась всю свою супружескую жизнь и восприняла любовь преподобного, как неожиданное счастье, бесценный чувственный дар, в котором, как ей казалось, кроется главный смысл:
"Мне казалось, что я нашла. Мне казалось, что смысл -- твой долг перед живым, перед ужасной кровью, красной горькой кровью, кипящей на земле. Я думала о грехе, как думала о той одежде, что мы с ним носим перед лицом мира, об осмотрительности, необходимой, потому что он был он, а я была я, -о грехе, тем более тяжком и ужасном, что он был орудием, которому Бог, создавший грех, предназначил быть очистителем от греха. Пока я ждала его в лесу и он меня еще не видел, он представлялся мне облаченным в грех. Я думала, что тоже представляюсь ему облаченной в грех, только он -прекраснее, потому что облачение, которое он променял на грех, было освященным. Я думала о грехе, как об одеждах, которые мы сбросим, чтобы ужасную кровь подчинить сиротливому отзвуку мертвого слова, звучащего в высях."
А мужа она с определенного момента воспринимала, как мертвеца, любовь и жизнь были в другом измерении. И детей она то любила, то ненавидела, читая эти её мысли, словно опускаешься в темные воды подсознания.
Удивительно то, что тут, в монологе Адди, который мы чиатем ближе к финалу романа, открытвается главное -- кто живой, а кто мертвец. И парадоксальным образом мертвецом становится муж Адди, Анс, который и зубы себе поменял, и новую жену взамен старой нашел просто моментально. Даже с новым лицом он всё равно труп, а смердящее тело Адди не имеет к совершенно живой Адди никакого отношения. Так же, как и благочестивые мысли "праведного" Анса имеют мало отношения к любви и Богу, а любовь его "падшей" жены, по крайней мере, нечто настоящее.
"...Я родила Ансу детей. Я о них не просила. Не просила у него даже то, что он мог бы мне дать: не-Анса. Мой долг перед ним был не просить об этом, и я долг исполнила. Я буду я; а он пусть будет оболочкой и эхом своего слова. Это было больше, чем он просил: не мог он об этом просить, оставаясь Ансом, -- уж больно тратил он себя в слове.
А потом он умер. Он не знал, что он мертвый. Я лежала возле него в темноте, слышала, как темная земля говорит о Божьей любви, и красоте Божьей, и грехе; слышала темное безмолвие, в котором слова -- это дела, а другие слова, те, что не дела, -- лишь зияния человеческих нехваток, и слетают из дикой тьмы, как крики гусей в те страшные ночи, и бестолково ищут дел, словно сироты, -- чтобы им показали в толпе два лица и объявили: вот твой отец, твоя мать."
Тут интереснейшая ниточка протягивается к сознанию младшего сына, Вардамана, которому мать, в последние секунды жизни оставила весь свет своих глаз. Для него мать не умерла, она становится рыбой. Серебристой рыбой, которая "убегает" из клетки гроба и воскресает в холодных перепадах бурной реки. Сознание ребенка так справляется с утратой, но понятно, что в этом есть и другой смысл.
Рыба -- символ Христа, и хоть Адди плохая христианка (об этом ей постоянно твердит благочестивая соседка), хоть она видела спасение не в Боге, а в своем живом чувстве, она осознанно "перестрадала" свою жизнь с мужем, который относился к ней, как к вещи (и поздно приглашенный доктор, и соседи считают, что Адди просто сбежала в смерть от Анса) , ни секунды не мня себя праведницей. Именно поэтому ей дается право посмертного монолога о себе.
"Вся моя повседневная жизнь -- это признание и искупление моего греха",
Серебристая рыба уплыла, её уже не волнует то, что на земле её место около нелюбимого убогого мужа заняла другая. Она наблюдает за тяготами своих детей, за беременной вне брака дочкой, сошедшим с ума любящим Дарлом, маленьким Вардаманом, слабым Кешем, мечтающим убежать от семьи Джулом...
Но свое место она уже нашла.
Друзья, пишите свои мысли, ставьте лайки, буду очень благодарна!