Григорий ненавидел запах черёмухи. Сладкий, удушливый, как дыхание диабетика. Он впивался в лёгкие ещё на подъезде к Глухово, хотя март только начался, а снег ещё лежал комьями у дороги. Мать всегда говорила, что раннее цветение — к беде.
Её нашли у реки, обвившую руками ствол, будто пытаясь вырвать его. Кора покрыла лицо, как посмертная маска, а из спины пробивались побеги — хрупкие, почти прозрачные. «Она злится… Мы её забыли», — прошептала она, прежде чем рот затянуло древесной плёнкой. Местный врач назвал это «старческим психозом». Но Григорий видел, как корни под её ногтями шевелились, пытаясь дотянуться до его руки.
Дом встретил его запахом затхлости и яблочного уксуса — мама мыла полы им до последнего дня. На кухонном столе лежал отцовский перочинный нож. Григорий сжал его в кулаке, чувствуя, как ржавые насечки впиваются в ладонь. За окном черёмуха стучала ветками в стекло. Соцветия колыхались, словно зубы в оскале.
Ночью он проснулся от звука — шлепок, будто мокрая тряпка упала на пол. На подоконнике лежала ветка. Сок стекал с неё, оставляя на дереве липкие дорожки. Григорий поднёс её к носу — пахло материнскими духами. «Цветочный букет», как она называла дешёвый парфюм из ларька.
Подарки из чащи: голоса умерших
Деревня была пуста, но не молчала. Из труб поднимался дым, ставни скрипели, но лиц не было видно. В магазине, где раньше продавали сахар и соль, пол был усыпан лепестками. Они хрустели под ногами, как кости.
— Сажают их у порога, как обереги, — голос заставил его вздрогнуть. Старуха Анисья Никитична стояла в дверях, её руки были замотаны тряпьём, из-под которого сочилась белая жидкость. — Уходят в лес и возвращаются с ветками. Говорят, мёртвые зовут… Твоя мать первая услышала.
Она протянула ему стакан воды. На дне плавал лепесток, похожий на мёртвую моль.
— Почему вы не уезжаете?
Анисья Никитична засмеялась. Звук напоминал треск сухих веток.
— Куда? Лес везде.
Ночью Григорий проснулся от хруста. Ветка с подоконника исчезла. По полу тянулся след сока — густого, как патока. Он шёл за ним, спотыкаясь о пустые бутылки отцовского самогона, пока след не привёл в сарай.
Дверь скрипнула. В луче фонаря он увидел дядю Мишу. Мужчина стоял спиной, его рубаха вздулась на спине, будто под тканью копошились крысы.
— Михаил?
Тот обернулся. Изо рта торчали черёмуховые ветви, усыпанные цветами. Глаза были чёрными, как ягоды, готовые лопнуть.
— Ты тоже слышишь? — голос Миши был хриплым, словно сквозь слой земли. — Она поёт колыбельную…
Григорий отступил. За его спиной что-то затрещало — суставы ломались, рёбра пробивали кожу, выталкивая наружу побеги. Он бежал, пока в груди не заныло, как от мороза.
Червоточина в прошлом: тайна Агафьи
Библиотека помещалась в бывшем амбаре. Полы скрипели под ногами, воздух пах грибком и ладаном. Лида, библиотекарша, сидела за столом, перебирая пожелтевшие страницы. Её волосы были заплетены в косу, перевитую черёмуховыми веточками.
— Ищете историю Агафьи? — она улыбнулась, и Григорий увидел на её языке белые точки. Бутоны. — Все её ищут. Пока не поздно.
Она протянула ему дневник 1863 года:
«Агафья, звавшаяся травницей, отвергла Господа и копала коренья в святых местах. Селяне заживо погребли её в черёмуховой роще, дабы земля приняла её дар. Рощу вырубили, но пни пускают побеги каждую весну, словно пальцы из могил».
На полях дрожащей рукой было выведено: «Она вернётся, когда деревья вспомнят её имя».
— Роща была здесь, — Лида ткнула в карту ногтем, покрытым прозрачным лаком. — Но земля помнит.
Григорий схватил её за руку. Под лаком проглядывали зелёные прожилки.
— Что с вами?
— Мы все её дети, — она высвободилась. — Просто некоторые слышат её раньше.
Дом Анисьи Никитичны утопал в черёмуховых зарослях. Старуха сидела в кресле, её ноги срослись с полом, как корни.
— Она в земле, — прошипела она. — В воде. В наших жилах.
Григорий вытащил топор. Первый удар расколол пол — из щели брызнула чёрная жидкость. Второй попал в стену. Трещины зазмеились, образуя узор, похожий на лицо.
— Найди её кости! — закричала Анисья Никитична. — Сожги!
Ритуал очищения: последняя надежда
Лес дышал. Стволы смыкались в арки, ветви хватали за одежду, как руки детей. Григорий шёл на голос матери:
«Гриша… Здесь тихо. Здесь нет боли».
Он продирался сквозь чащу, пока не нашёл поляну. Пни пульсировали, из трещин сочился сок, пахнущий железом и мёдом. Лопата вонзилась в землю — глухой стук.
Кости Агафьи были сплетены с корнями. Череп улыбался пустыми глазницами. Григорий облил их керосином, руки дрожали.
— Прости, — прошептал он, чиркая спичкой.
Пламя взметнулось вверх. Земля затряслась, из трещин полезли руки — костлявые, с ветками вместо пальцев.
— Мы забыли! — закричал он, отступая. — Мы не хотели!
Огонь пожирал кости. Вопль Агафьи слился с визгом ветра.
Семя проклятия
Утром деревня была пуста. Только у реки цвела одна черёмуха. Григорий сидел на берегу, сжимая перочинный нож. На запястье набухал бутон.
— Что, если это не конец? — он вонзил лезвие в кожу. Сок, густой и тёплый, стекал по руке, пахнул матерью и тленом.
Ветер донёс шёпот. То ли листьев, то ли голосов:
«Корни помнят. Даже когда люди забывают…»
Он поднялся, чувствуя тяжесть в костях. На обратном пути заметил: бутон распустился.
Как вы думаете, что страшнее — стать частью леса или осознать, что ты уже его часть?
Подписывайтесь, чтобы не пропустить новые пугающие сюжеты. Читайте, если осмелитесь! И спасибо за лайк!