Эти небольшие рассказы о своем далеком послевоенном детстве прислала Татьяна Ивановна Рауцен из города Фурманов Ивановской области. Написано очень интересно, художественно, с большой теплотой к родителям, братьям и сестрам. Огромное вам спасибо, Татьяна Ивановна!
Семья
«На фотографии 1948 года мы стоим у изразцовой печки в так называемом большом классе нашей ситьковской начальной школы. Инесса, 1940 года рождения, и Нонна, 1941 года рождения, я, Татьяна, 1942 года рождения, и Александр, 1944 года рождения.
Саша был папин и мамин любимец. У папы были пасынок Альфред и дочка от первой жены Эвелина, Веля, она жила со своей мамой в Кинешме. И папа очень хотел мальчика. Сашу баловали, как могли. Хотя и баловать-то тогда было нечем, когда карамелька-«подушечка» перепадет или кусочек крошечный сахара щипчиками папа от кускового сахара отщипнет.
Раз в год мама ездила поездом в Иваново собирать нас в школу. Ждем ее вечером, не спим, поезд приходит в 11 часов. Запомнилось мне привезенное для меня зимнее пальтецо. Аккуратно заштопанное на спине, но такое мягкое и теплое, из какой-то, по-моему, брючной коричневой шерсти. Очень я его любила.
Конечно, мама обязательно привозила гостинец. Чаще всего это был пряник – сухой, с почти полностью обвалившейся розовой глазурью. Или «подушечка», или бараночка. Но как безмерно были рады мы и такому гостинцу, ведь даже в качестве новогоднего подарка детям на елке в школе дарили испеченную колхозом стограммовую булочку. А утренники были очень веселыми. Иван Яковлевич Козлов играл на гармони, папа водил с нами хороводы, пели и плясали. И стихи рассказывали, как без них…
Волк
Эту историю мне рассказала мама.
В школе шел урок. Дети писали контрольную по математике. Умненький Боря Вьюшин быстренько все решил и любовался в окошко деревней, залитой лучами утреннего солнца. Белоснежные сугробы слепили ему глаза.
И вдруг среди полной тишины он закричал:
- Тамара Дмитриевна, вон ваша Таня идет, а около нее волк!
И верно: шла я, четыре года мне было, на голове рыжая шапка, ручки в варежках растопырены, а сбоку бежал молодой волк.
Мама, как была в туфельках и легком платье, выбежала по снеговой тропинке мне навстречу и подхватила меня на руки.
А волк не спеша потрусил по насту мимо школы.
Был 1946 год.
Манная каша
После войны у нас в семье родились Надя и Стасик. Мы их называли одним словом – маленькие.
Было очень голодно, и деревенские, как могли, избавлялись от детей. Оставляли только богобоязненные и законопослушные. Наши родители были законопослушные, всего нас, детей, было семеро.
Маленьким мама по утрам варила в русской печке манную кашу в крошечном глиняном горшочке. Она говорила, что в горшочек входил стакан молока. Папа сделал высоко в углу кухни маленькую треугольную полочку, и горшочек с манной кашкой мама ставила туда, чтобы никто из старших ее не съел.
Другие как-то легче, что ли, переносили голод, а я, мама говорила, целыми днями стояла, прижавшись спиной к печке, и ныла: «Я хочу есть, я хочу есть…» Помню, что из-за этого горшочка я все время носила за резинкой штанишек чайную ложку. Как только мама уходила в спальню к маленьким, я мчалась через коридор на кухню, забиралась на широкую лавку в углу под полочкой, и уж как мне тогда хотелось хоть кончиком этой ложечки несчастной зачерпнуть каши!
Из-за того голода, наверное, я, сколько живу, все время хочу есть. И поставьте передо мной большой стол, и пусть бы он ломился от всякой вкуснятины, - я выберу тарелочку с манной кашей.
Совесть меня грызла всю жизнь за эту чайную ложку. Когда у меня родился ребенок, я, думая, что мама не догадывалась, повинилась перед ней. У нее задрожало все лицо, и она сквозь слезы заговорила тихонько: «Я рада бы была всех вас такой-то кашкой накормить, так ведь тогда и манки-то не было. А Надежда со Станиславом были искусственники. Вы для меня все равны, только они были самые маленькие, без этой кашки они бы не выжили».
Дороги
Босоногое детство… Когда появлялись проталины, мы начинали приставать к маме: «Можно босиком? Можно босиком, мама?» Она снимала с ноги туфлю, ставила ногу на тропу и, если нога ее сразу не зябла, говорила: «Можно».
В деревне можно было все лето не обуваться. Земля тогда была теплая и чистая. Ласковая, любила нас. Жизнь была, конечно, совсем другая… Асфальта не было, машин и тракторов тоже. Ездили на лошадях, и дороги были – колеи от колес телеги, а зимой от полозьев саней.
Пройти пешком от райцентра до «медвежьего угла» района (30-40 километров) не считали за труд. Мама рассказывала, что она эти километры шла с трехлетней Иной на руках и с тремя сумками:
- Пройду триста метров без сумок, с одной Инкой, а сумки на дороге оставлю. Потом оставляю на дороге Инку, возвращаюсь за сумками. Сумки оставляю, беру опять Инку. Потом опять Инку оставляю… И так всю дорогу.
Так это мама не тридцать, а все девяносто километров проходила! Не прогулочным шагом.
В другой раз, зимой, другую мою сестренку, Нонну, везла она из Болотново от бабушки:
- Иду, везу санки. И уснула на ходу. Проснулась – что это санки у меня вроде легкие? Оглянулась – Нонки в санках нет! Побежала назад за Нонкой…
А то пешком вела корову из Иванова. Сорок километров – с утра до вечера шли. Корову подоить бы в пути, да боялась время потерять, нужно было домой успеть к вечеру, дома молоко дети ждали.
Пришли в деревню – навстречу идет Зина Груздева, мамина ученица. Увидела, какое огромное вымя корова несет.
- Тамара Дмитриевна, можно, я ее подою?
Уж как мама была благодарна! Атеистка, она и подумать не могла, что это Господь ангела ей в помощь послал.
А сколько километров потом пробежала она по окрестным селам и деревням в поисках сена для этой коровы, потому что купили ее осенью и не сумели сена заготовить. А купить сено было очень непросто в то время. В Калининской области даже осоку на болотах выкашивали на корм скоту.
Горько видеть теперь заросшие колючим осотом луга и поля. Томятся они без хозяина под сорняками, как вшивая голова у человека… Проснись, русский народ! Оторвись от бутылки, взгляни с состраданием на родные леса и реки.
Вразуми нас, Господи. Помоги нам».