«Утерянные женские перчатки кто-то из прохожих повесил на ветках клёна: авось найдётся хозяйка. Издали казалось, что у дерева выросли две оранжевые ладошки с приветливо растопыренными пальчиками.
И хорошо, что они висели высоко, потому что малолетние школяры тут же попытались поддеть их. Не дотянулись и от досады лишь покидали в них песком. Скоро потеряшки освоились и начали с любопытством озираться. Нет худа без добра! Никогда бы им не увидеть со своей нынешней высоты столько деревьев, домов, людей, машин, звенящих трамваев. Ведь до сих они видели лишь душистую полутьму тесной сумочки да гладкую поверхность подзеркальника!
Они всё ещё слабо пахли духами. Их аромат привлёк ветерок, и теперь на радостях носился вокруг как ненормальный. Потом бедняжки промокли насквозь под дождём, но быстро высохли на солнце. Они всерьёз забеспокоились, не покроются ли морщинами от таких резких климатических перепадов, и беспомощно шевелили пальчиками, чтобы размять нежную импортную кожу.
Потом вокруг расселась стайка воробьёв, и сестрички просто оглохли от их пронзительного гвалта. На одну перчатку из воробьиной попки упала перламутровая капля, как пуговичка. Перчаточка обрадовалась, решив, что именно такого драгоценного украшения ей не хватало. Но поняв природу «драгоценности» и отчего хихикает в кулачок сестричка, перчатка огорчилась. Впрочем, ненадолго: ведь брызнет дождик и всё смоет.
Вдруг обе задрожали от страха. На них пристально смотрела чужая тётка с нехорошим взглядом. Наши вещи, как собаки и кошки, сразу чувствуют плохого человека, просто не могут предупредить об этом хозяев - а вы разве этого не знали? Впрочем, иногда предупреждают изо всех сил: вдруг теряются, так что с полицией не отыщешь, мешают при одевании, жмут, колются, рвутся — но мы, толстокожие, не понимаем этих слабых сигналов. Тётка подпрыгивала, но смогла сдёрнуть только одну перчатку — и ту порвала о сучок, скомкала и выбросила в кусты.
Напрасно оставшаяся перчатка умоляла прохожих помочь: скрипела и попискивала кожей, трепетала на ветке— её никто не слышал. А оставшаяся без пары сестрица лежала, никем не видимая, оранжевая, на оранжевой листве. Дворник сгрёб её граблями и ссыпал в тлеющий костерок.
Оставшаяся перчатка сиротливо осталась висеть как раз напротив модного магазина. В витрине стоял дамский манекен в белом пальто и ярком оранжевом кашне. Одна ручка в кармане, другая приветливо махала: чао! Продавщица подумала, что стиль и цвет перчатки и кашне отлично совпадают, вышла и…
Перчатка попала в рай! Руку увенчали кольца с камнями! Кольца были из фальшивого золота, и огромные рубины и сапфиры были стекляшками — но сколько женщин останавливались и мечтательно рассматривали длинные пальцы, и мысленно примеряло перстни— разумеется, с настоящими драгоценностями.
Перчатка-счастливица глазела во все стороны, на неё тоже глазели. За стеклом всегда было сухо и тепло. Если бы только не желание выпрыгнуть из витрины и пуститься на поиски близняшки...»
- Подражание Андерсену, - сказала я.
- На оригинальность не претендую, - прокуренным голосом просипела-прохрипела сказочница Лариса.
- А что же со второй перчаткой?
- А вон она, - Лариса хитро вынула из кармана толстую руку и пошевелила пальцами.
Действительно: оранжевая перчатка, кожа дорогая, тонкая и всё ещё пахнет чудесными духами… Заштопана и чуть-чуть прожжена на мизинце.
***
Про Ларису говорили: в семье не без урода, позор родителей, свихнулась, сбилась с панталыку, пошла по кривой дорожке и прочее. Бросила престижный вуз. Ни одно модное течение не обошло стороной эту девицу: то лохматую как пудель, то лысую, то с качающимся на темени радужным петушиным гребнем, то зеленоволосую как русалка.
Родители, уважаемые люди, купили дочке квартиру в соседней области: с глаз долой, из сердца вон. «Выбросили кусок», как салтыково-щедринская Арина Петровна Головлёва.
О прожигательнице жизни доходили разнообразные слухи. То она на спор, в подгузнике, чепчике и с пустышкой во рту — младенец в центнер весом - ехала в метро в час пик, а такие же балбесы мажоры, давясь от смеха, выкладывали кадры на ю-тюб. То в день десантника голышом купалась в фонтане, заливая водой всё вокруг и вопя: «Я одета в красоту молодости!».
Оторвавшись по полной, Лариса заявилась в родной город с имуществом, которое умещалось в школьном рюкзачке. Квартиру, как потом выяснилось, она переписала на какую-то многодетную семью.
Рассказывали, Лариса даже попадала в обезьянник. За решёткой, едва ворочая языком, требовала право на телефонный звонок и вызов адвоката. На это ей без обиняков обещали: « Мы тебе щас кровавую юшку вызовем, а не адвоката».
У нас сдружилась с кладбищенским смотрителем-поэтом («Поэт несчастный и безвестный — а значит и высокой пробы»). Притихла, осела рядом с милейшими, кроткими, безмолвными кладбищенскими подопечными. Прибирала заброшенные могилки, садила цветы. Мыла в часовенке полы, отскребала от воска подсвечники. На отпеваниях подтягивала батюшке неожиданно чистым и высоким голосом.
И внезапно, как озарение, в ней вспыхнул дар сказочницы.
Мы сидим на бревне у тлеющего костерка. Рядом дремлет, моргая поросячьими ресницами, перманентно беременная дворняга Дуся. Ларисин муж-поэт сгребает мокрые листья с дорожек в мешок и высыпает в огонь. Придавленный, он струйками испускает молочный дым, потом тут и там скользят юркие огненные ленточки. И вот пламя с победным треском вырывается, так что нам приходится отодвигаться и защищаться ладонями от прозрачного жара.
- Я бы на кладбищах проводила уроки патриотизма. Ярко выраженный воспитательный эффект, - на полном серьёзе гудит Лариса. - Есть ведь выражение: чтобы враг не топтал родные погосты… А кто покидает родину, больше всего грустит о чём? О родных могилках, то-то же. А сколько здесь героев похоронено, бурьяном заросли... О, картошечка поспела! - Лариса прутиком выкатывает дымные чёрные, в бархатной золе клубеньки, кладёт в помятую, некогда красную миску.
***
«Это была нарядная ярко-красная тефлоновая миска, купленная в дорогом посудном магазине. Миска-француженка, кокетка и задавака. Она любила, чтобы в ней готовили какое-нибудь кассуле или буйабес… А если блюдо было простое, картошка там или макароны, миска обижалась и дулась на целый свет. Дулась-дулась — и незаметно покрылась морщинками-трещинками.
Хозяева купили новую блестящую кастрюлю из монаршего семейства «цептер». А старую миску вкопали в землю и приспособили под бассейн для лягушонка, который жил в огороде. А когда лягушонок вырос - из миски стали кормить вольерных собак.
Нашу красавицу и чистюлю стало не узнать: она засалилась, загрязнилась, носила на себе следы собачьих зубов. Замарашка часто плакала и слёзы мешались с дождиком, пуская грязные потёки. Однажды собаки поиграли миской вместо футбольного мяча, и хозяйка выбросила мятую чумазую посудину.
Мимо мусорного контейнера брела женщина без определённого места жительства и заприметила красную миску. Дома — вернее, в лесу, где женщина жила (дома-то у неё не было) - она её замочила, любовно отмыла в семи водах с гелями. Их у неё было много: моющие средства всегда обильно остаются на донышках выброшенных флаконов. Это была бомжиха-чистюля. Она тосковала по тёплой и светлой квартире, большой семье, детскому смеху.
Водрузила находку на грубо сколоченную полку — и наша мисочка ожила, воспрянула, обрела вторую жизнь. Засияла, зарумянилась красными бочками...»
- Ну, я тут концовку ещё не придумала, - призналась Лариса. - Но намётки есть.
Я с опаской посмотрела на миску, из которой мы ели печёную картошку. Красная, тефлоновая, мятая и в подозрительных впадинах. Неужели та, после лягушонка и собак?
- Другая, - сказала Лариса невнятно, перекатывая во рту горячую вязкую картофельную массу. И невинно: - А если и та самая, что такого?
- Не ври, сказочница, - бормочет муж-поэт, но так, чтобы Лариса не слышала.
***
За нашими с Ларисой спинами — чудесный разноцветный теремок. Когда выглядывает скупое солнце — пронизывает стены и они светятся прозрачными зелёными, голубыми, красными ромбами.
Витражный теремок сделан из пластиковых бутылок. Они с мужем собирают их на территории кладбища, режут, складывают мозаикой. Внутри теремка есть пластиковая скамья, пластиковый столик — на нём книжки и с картинками и игрушки.
- Детишки любят тут играть в домик. С Дуськиными щенками возятся. Когда и родители оставят, уйдут могилки подправить — а мне что, последить не в тягость.
На кладбище тишина и какой-то особый живой уют. С Ларисой, которая возвышается горой, смолит сигаретку, дымя как вулканчик - тоже удивительно уютно.
Нынче она ходила за земляникой. Забрела куда глаза , вышла из леса — цветочная поляна и… торчащие из земли крыши. Срубы сгнили, рассыпались, провалились, земля их поглотила. И только деревянные крыши будто продолжали расти из зарослей душного, жужжащего пчёлами кипрея. Посреди улицы столбик с табличкой — поставили краеведы. Лариса прочла: «Село Мосево 1859 — 2005 год. Центральная усадьба. Пик численности населения ~ 1900 человек».
- Нарвала ромашек, клевера, колокольчиков, положила к столбу. К памятнику деревне. Постояла, погрустила. Как магнит песчинки, притягивало село окружные деревеньки, и в каждой маленьким, но бойким родничком журчала жизнь. Трактора пахали, хлеб колосился, коровы мычали, колодцы скрипели, гармошки играли, пищали в зыбках младенцы. Приезжали киношники и снимали документалку — её крутили перед фильмами. И вот — тишина.
Это же до чего довела сама себя страна за последние тридцать лет. Никаких вместе взятых Мамая, Наполеона и Гитлера не надо.
«Иду себе по бывшей сельской улице, - продолжала рассказ Лариса, - трава вокруг ног обвивается. И вдруг спотыкаюсь о трухлявое бревно, и ноги проваливаются в чёрную пустоту. Говорят, баба с печи летит — тридцать три думы передумает. А тут колодец, не меньше семи метров, а то и все десять. И правда, вся жизнь перед глазами промелькнула. Как будто ветер стремительно страницы семейного фотоальбома перед моим носом перелистал: молодые мама с папой, я в коляске, я за партой, я с чемоданом на перроне…
«Конец, - думаю, - вся сломаюсь». А приземлилась как в подушку. Толстенный слой ила.
Вверху светится квадратик неба, а я стою в ледяной грязи и уже не чувствую того, что у меня ниже пояса. И понимаю, что никто на помощь не придёт. Но только в небытие начинаю погружаться — будит чей-то голос, не даёт уснуть. Кто-то наверху поёт: «Колодец, колодец, дай воды напиться! Колодец, колодец, дай неба глоток!»
А то: «Учкудук, три колодца!»
Господи, думаю, с ума, что ли, схожу? Тут — слышно - вверху кто-то ахнул и мелькнула девичья головка в голубеньком платке и кусочек сарафана. Откуда ни взялась, цепь зазвенела. Смотрю, ведро на меня сверху летит. Вцепилась я в то ведро, как в манну небесную. Поднимают меня со скрипом вверх. «Лишь бы не отпустить, - думаю, - лишь бы руки не расцепить».
Кое-как окоченелыми ногами в склизкие, мшистые, изумрудные стенки упираюсь, помогаю себя вытянуть. Выпала из колодца в траву. Светло, солнышко греет, ягодный ветерок обдувает. И ни девушки в сарафане, ни цепи с ведром… Только оброненный платочек валяется».
Растроганная воспоминаниями Лариса вынимает пачку дешёвых крепких сигарет, закуривает, прячет в дыму прослезившиеся глаза.
Наша газета писала об этом случае. Городская семья на автомобиле поехала за земляникой, случайно завернула в этот богом забытый уголок. Слышат, под землёй кто-то поёт. То песню Ярослава Евдокимова про колодец, то про Учкудук, три колодца — но слабо так. Не песни, а стон. Заглянули в яму: далеко внизу стоит женщина по пояс в чёрной воде и поёт-стонет. Вытащили автомобильным тросом, отвезли в больницу.
Но вот ведь закавыка: когда Ларису подобрали, она в кулаке намертво сжимала голубой платочек. Утверждала, что платок от какой-то девушки-спасительницы — решили, бредит. Случившегося в то время в наших краях столичного этнографа заинтересовал необычный, ручной способ ткачества.
Платок увезли в Москву, подвергли химическим исследованиям, просвечивали рентгеном… Ошибки быть не могло: конец девятнадцатого века! И что с этим делать: в музей под стекло не поместишь, кто поверит в новенький сияющий кусочек льна? По всем законам он должен был истлеть десять раз… Тут впору не к учёным, а к магам обращаться.
Так что Ларисина версия нравится мне больше. А на моих глазах, возможно, только что родилась новая сказка.