Кыш и Бpысь стремглав неслись вниз по лестнице, перемахивая одним прыжком от нескольких ступеней до целых пролётов. Кто из них двоих был конкретно Kыш, а кто Бpысь котята не понимали, единственное чётко понятное обращение было «Кись – кись», но не от всех и не всегда. А вот Kыш и Бpысь слышалось постоянно, когда по их лестнице ходили посторонние.
Посторонние появлялись из одних дверей и исчезали за другими, пройдут, натопчут, нашумят, напугают, но спустя время лестница снова становится законной территорией двух пугливых котят.
Правда сначала они тут жили втроём, а ещё в их распоряжении находился огромный подвал. Подвал в отличии от лестницы принадлежал им по праву рождения, никто на свете не мог оспорить их право на родной подвал. Здесь рядом с мамой поздней осенью они не ведали горя, не ведали голода, холода и страха. Даже когда мама иногда уходила по своим взрослым кошачьим делам им там вдвоём было совсем не страшно. А потом мама приходила, тёплая, мягкая, пахнущая молоком и чем-то ещё. Если, заигравшись Kыш и Бpысь уходили далеко от гнезда мама призывно утробно звала их. Ослушаться маму котятам не приходило в голову. Зато частенько приходило в маленькие головёнки как поиграться с маминым хвостом, как выскочить, взъерошившись из тёмного угла и кинуться наутёк. Дескать, а ну ка мама догони.
Мама, как же приятно спать наевшись молока уткнувшись мордочкой в тёплое мамино брюхо, дышать с ней в унисон, слушать мурчание, с мамой так хорошо и ничего не страшно.
Когда лапы котят достаточно окрепли мама и показала им, что кроме подвала есть ещё лестница, по ней можно скакать вверх-вниз, здесь множество дверей и запахов, здесь даже есть несколько мисок и лежанка. Ещё им мама показала от кого лучше бы убежать, а кого можно пометить как своего, пройти по нему лапками, боднуть головой и даже разрешить себя погладить. Но это понимание пришло не сразу и даже не при маме, а уже без неё.
Ещё в начале зимы всё шло привычным чередом, если на лестнице шумно троица шла в свой подвал, если всё стихло семейство шло на свою лестницу к своим законным мискам поесть, попить и на лежанку.
Зимой в лежанке спать было куда приятнее и теплее, чем в подвале. Рядом пышала жаром какая-то железяка, тут же стояли миски с водой и кормом. Когда семейство опустошало миски в них некто снова сыпал корм, а иногда перепадало нечто белое, мягкое, густое лизать бы и лизать такую вкусность.
Корм в миски клали разные некто, их запах шел к дверям и там терялся. Так интересно было что же там за дверью, какое там волшебное царство, где никогда не кончается еда и, наверное, много этого белого лакомства.
Кыш и Бpысь пока на лестнице было свободно бродили и обнюхивали двери. Из-под одних шел запах похожий на их собственный, от некоторых хотелось сразу бежать, пахло плохо, и химией и непонятым неприятным и необъяснимая тревога словно сочилась из-под таких дверей, из-за третьих при приближении раздавался лай, громкий и страшный от которого душа уходила в пятки, и дети скорее улепётывали к маме. А та облизывала каждого от носа до хвоста и обратно укладывала рядышком в лежанку давая понять, что никакой опасности сейчас от лая нет. Совсем иначе вела себя мама если лай раздавался снизу, в этот момент надо было бежать в подвал и ждать, когда на лестнице всё снова стихнет.
Как хорошо было им с мамой, всё просто и понятно, когда бежать, когда лежать, когда играть. На исходе зимы мама вдруг ушла и не вернулась. След уходил за самую нижнюю на лестнице дверь.
За ней было страшно, холодно, что-то громадное и вонючее проносилось за той страшной дверью.
Котята даже разочек вышли из неё, когда та была долго открыта, но что-то белое и мягкое сначала обожгло подушечки лап, а затем стало мокро и неприятно. Кыш и Бpысь поспешили обратно к лежанке. Там в мисках по-прежнему внезапно появлялся корм, а мама так и не появлялась, и в их родном подвале мамы не было. Тоскливо и сиротливо котята жались друг к другу. Вскакивали у убегали от любого шороха, ведь как понять без мамы, опасный это звук или нет, уж лучше от любого звука бежать в укромный уголок.
Но зато, когда снаружи лестницы было темно и переставали хлопать двери, и посторонние не мешались на их лестнице котятам можно было резвиться, прыгать на подоконники. Снизу не получалось, уж очень высоко, а вот сверху вниз запросто. Да ещё всякие зелёные растения стояли на некоторых подоконниках, в них и земелька куда помягче чем в подвале, и листья можно потрепать и зубки поточить правда вот когти точить на лестнице было практически негде. Была одна подходящая дверь, Kыш с Брысем даже смогли вытащить из-под скользкой наружной части мягкую внутреннюю, вот об неё и точили коготки пока некто не обрезал всё до железки. Так и остался для коготков один единственный на всю лестницу половик.
Ещё Kыш с Брысем договорились попробовать пробраться за ту самую дверь, откуда кто-то выносит есть и пить. Вот было бы здорово обосноваться в том месте. Нет на лестницу гулять они бы всё равно ходили, тем более вдруг всё-таки вернётся мама. Они старались отвлекать того, кто открывает дверь, один подскакивал и убегал, другой пытался в это время просунуть лапку или мордочку в открывшуюся щель, но тщетно. Дверь неизменно захлопывалась в самый неподходящий момент. Ещё некто из-за этой двери ходил и лил воду в растения на лестнице. Спросить зачем, зачем портить водой сухую мягкую земельку, ну вообще не понимает ничего этот некто.
Весна пришла на лестницу теплом и светом, и новыми запахами из приоткрытых форточек. А ещё всё чаще и чаще оставалась открытой та самая нижняя дверь. За ней уже было не холодно, лапки не намокали и то и дело Кыш и Бpысь выскакивали из неё чуть - чуть побегать.
Резвились дети и на лестнице и вот в этот злосчастный раз, случайно опрокинули самый большой горшок. Мало того, что грохот напугал котят, ещё и ветками хлестнуло и чуть не засыпало землёй, и некто выскочил из-за своей двери ругая их по именам на чем свет стоит. Вот и неслись они, не чуя ног аж до самой нижней двери, а там – там в дверном проёме стояла мама. Она так похудела, так проголодалась, что только рыкнула на кинувшихся обниматься Кыша и Брыся, мама хотела есть и пить и от неё как в детстве пахло молоком и чем-то ещё, но только Kыш и Бpысь теперь стали для мамочки совсем чужими. В растерянности они топтались рядом, глядя как жадно опустошает мама миски с водой и не доеденным ими кормом, как затравленно смотрит на двух своих бывших котят, ни ласки, ни любви, ни тепла, ни заботы. В маминых глазах недобрый огонёк, на любую попытку приласкаться мама шипит и того гляди приложит когтистой лапой или укусит. Что же случилось с ней, что не брезгует пройти и вылизать все миски, вздрагивая, на полусогнутых, готовая сорваться и убежать рыщет по их общей родной лестнице в надежде съесть ещё хоть кусочек.
Едва утолив жажду и голод, мама ушла, торопливо не оглядываясь трусила через двор к другому дому. На небольшом, но почтительном расстоянии за мамой следовали Kыш и Бpысь, не важно, что тут всё страшное и не знакомое, не важно что мама не признала их и не приняла, главное они её нашли, главное что они помнят и любят свою самую лучшую в мире маму и теперь то уже её не потеряют.
