Всё это могло происходить в конце шестнадцатого века, году этак 7106 от сотворения мира, при царе Федоре Иоановиче. Пожаловал царь в Мещерской земле, черному монаху Матвею с братией деревню «что пониже села Томникова вверх по Цне реке, с левой стороны». Чтобы они его «старца Матвея с братией слушали, пашню на них пахали и доход им монастырский платили». До сего дня эта деревня была татарская, да и само название Княжево, недвусмысленно говорит о хозяине.
Рядом на высоком холме за дубовым тыном выпирала как гриб боровик шатровая крыша княжеского дома, крытого дранкою. Дом добротный, на нижнем ярусе располагалась просторная гридница с разного рода клетями, а верхний ярус отводился княжеской половине; хоромы, рубленные из сосновых брёвен своими красными глазницами, смотрели на реку Цну в даль Дикого поля, а другие в сторону земского села Томниково на церковь Благовещения Пресвятая Богородицы.
Церковь больше походила на магометанскую мечеть, чем на православный храм. С двух сторон к церкви пристроили крытые гульбища, чтобы больше вмещалось богомольцев. На конек двускатной крыши взгромоздили небольшой чешуйчатый купол с крестом и юбкой; перед входом на двух дубовых столбах с перекладиной и с навесом приковали три колокола— вот и вся колокольня. В церкви кроме иконостаса других икон не было, и многие богомольцы приносили с собой свои домовые иконы и ставили их в разных углах церкви и служили каждый своему Богу.
Князь был басурманином, но звон колокольный любил, слушал с удовольствием, особенно вечерний с дальним раскатистым эхом по всей Мещере, а теперь вот приказал звонить в набат. Собрались конные княжеские гридни на церковной площадке у старого сельского погоста, а по прогону с другого конца села во всю мочь скачут земские казаки с саблями и пиками.
—Передать свою полянку Княжу, черному монашку Матвейке, это вряд ли я успею— хохочет князь с поднятой над головой нагайкою. Когда князь грозен, это тоже передается сразу всей округе, как звон колокола. Первое, что хотел князь — это приказать своим гридням притащить сюда попа и утопить его в Ивановском озере— вот такое было княжеское слово и попробуй не выполни. Казаки за своего монастырского старца горой встали, кричат: «Что старца казацкого в обиду не дадим!» Пофыркали кони, поёрзали всадники, но, Слава Богу, не заварили бучу и разъехались до приезда Шацкого губного старосты.
Эти московские порядки никак не укладывались в голове князя Есеня Ушакова: жди каждый раз беды из не от куда. Не деревню ему было жалко отдавать— самолюбие княжеское терзали, поступали с ним как с холопом подлым, бесправным. Его род служил еще и великим князьям Рязанским, а позже стали служить и Московским и всегда были в чести за службу. Зачем дали власть холопам управлять совместно своими селами и отобрали законный его ясак; теперь вот монастыри всё подгребают под себя, прикрываясь царскою волею.
Чем так пришлась по душе это Княжево? Может барашками упитанными или сомами и осетрами вяленными, солениями разными с огорода и леса по кадкам заквашивали и, конечно, всё это опускалось в погреба или ямники, а оттуда на княжеский стол. Был и сад: медовые дули переливались янтарём на солнце, яблоки на любой вкус и цвет; кусты берсеня клонились к земле под весом сладких ягод, и сероборинник пахучий, чтобы зимой чай душистый заваривать, и смородина со своей кислинкой придаст любому блюду аппетитный цвет и аромат. Это всё было, да уплыло.
Снаружи, перед плетнем сада рос колючий дерн, защита от непоседливой Томниковской ребятни; глаз, да глаз за паразитами нужен. Среди этих сорванцов может ошивался, и мой кровный предок передавший и мне по наследству желание воровать чужие яблоки и дули. Ведь каких-то четыреста лет нас разделяет и теперь его кровь течет в моих венах—значит не всё земное превращается в прах и тлен? Кровь живет своей жизнью отдельно, а при этом несет в себе всю информацию человеческого рода, движимая другим человеком. Если кровь передается из поколения в поколение, этим подтверждается кровное родство, род сохраняется на земле; тогда можно не сомневаться в своих предках, они вели жизнь праведную.
Есть ещё и генетическая память— это как зов предков, вроде колокольного звона; доходит эхом из прошлого; её невозможно потрогать, но почувствовать при желании можно. Как утренняя заря пробуждает спящую природу, так и память бередит наши чувства. Хорошо думается, легко и беззаботно на душе, как будто вернулся домой и сейчас мамка принесет кувшин парного молока.
Медленно плывут по небу облака, отражаясь в зеркальной глади озера. Заспанный туман убегает от солнечного луча в прибрежные луга. Вот уже и роса очнулась после ночной дрёмы и соскользнула по листу сочной осоки на землю, освежая проснувшуюся природу—жизнь продолжается.
Когда в 1553 году на Мещере начали строить русскую крепость Шацк, то местные князьки догадывались, что жизнь привольная утекает, как песок сквозь пальцы, но мыслили ещё по старинке: «Мол или ишак сдохнет, или падишах— их это не коснется!» — Не угадали! На Руси всё быстрее происходит.
Казаки селились в слободе, рядом с крепостью Шацком и в больших сёлах от четырех до шести казаков тоже присутствовало; им полагались жеребьи с равным количеством четвертей пашни. Казаки в тягле не состояли, а владели землей за службу по охране засечной черты. Враждебным татарам, правительство противопоставляло служилых татар; воровским казакам и нагаям оно противопоставляло служилых казаков. Сила с теми, за кем власть и горе тому, кто не разобрался, где эта власть. Дикое поле уже не укроет и не поможет, если оно уже не дикое.
По мере расширения Московского государства на юг; все Верхоценские села перебирались с правого лесного берега, на левый польный берег. На самом деле, в этой части мещерского края, совсем не было полей и степей. Они появились тут рукотворно, от человека в борьбе за выживание. Сначала вырубался лес, а позже каждый год, поздней осенью, до заморозков жгли степную траву, вместе с кустарниками. Вот таким образом поле победило и лес перестал подниматься. Место леса заняла степь, картина поменялась, где легко теперь по клубящейся пыли замечался враг лишенный возможности подойти незаметно.
Исконным населением этой земли были финские племена: Мещера, Мордва, Буртасы, но с начала XIII века стали эта земля пополняться утеклецами из разных русских княжеств, которые селились на окраинах или в самом Диком поле. После «Замятни» стали и ордынские князьки селиться в этом краю. К концу XIV века при великом князе Василии Дмитриевиче северные уезды современной Тамбовской губернии по ханскому ярлыку отошли к Москве и стали в летописях зваться Мещерою. Уже к XVI веке мещеры обрусели до такой степени, что сошли с исторической сцены. «Наружный вид обрусевшего мещерского жителя был таким: среднего роста, плотное сухое сложение, довольно красив; характер миролюбивый. Характерная повязка головы у девушек и убор головы у замужних женщин. Разговор: где наречие ц вместо ч (чарь- царь) и обратно ( цай- чай); замена гортанных губных (Агахья вместо Агафия)».
С этого времени появляются великороссы— это национальность, вместившая в себя всех новокрещенных в православную веру. Оказывается, не просто так дарились деревни, пчелиные бортни, водоёмы и многое другое монастырям. Церковь не только просветила Божиим словом дикий народ, но и привела человека в свою веру. Так при крещении давали имя святого, который приходился на этот день, а фамилия оставалась прежней. Уже жена и дети получали христианские имена и новую фамилию по имени мужа и отца. Так появляются великороссы и они уже становятся казаками или крестьянами. Так мещеры стали русскими. Правильно говорят: поскреби русского— там обязательно что-то окажется мещерское.
Напрасно сердился князь Ясень Ушаков недовольный царскими реформами, всё уже было решено на верху, он оказался в низу этого круга, без права выбора. У него забирали сначала деревню, а следом и вотчину, предлагая ему дворянское сословие и новое место. Мало чем отличается жизнь подлого смерда от благородного князя. Когда у власти не было возможностей управлять смердами, им разрешали это делать самим, (и они хорошо с этим справлялись в течение ста пятидесяти лет), а как появились пастухи, то опять смерды стали уподобляться стаду. В этой бесовской чехарде—татарской игре, всё как в жизни: нужно забраться повыше по чужим спинам, а когда силы у тех, кто держал, иссякнут, то верхние упадут тоже и скоро им самим придется держать новых прыгунов, которые тоже будут норовить запрыгнуть повыше.
Монастыри — это последние бастионы русского феодализма; они подмяли под себя всех старых феодалов, но и их век оказался не долгим. Царские льготы и защита казаков делала их богатыми и влиятельными. Первое время Николо-Чернеевский монастырь пытались просветить святостью старца и писали его Матвеевой пустыней, не прижилось, а вот Мамонтова пустынь прижилась из-за скромности игумена и вошла в историю с его именем. Все они и кормленщики, и монастыри, и дворяне, тоже в начале думали, что они всегда будут на верху в «чехарде». Не помогли, ни вооруженные до зубов гридни княжеские, ни паломники фанатичные монастырские, ни дворовые люди помещиков— всё это превратилось в тлен, и не вызывает жалости: потому что брали они не своё и пользовались всем этим не по праву.
Все мы временщики на своей земле, даже свой дом редко кому удаётся передать по наследству и каждый у нас зачинает всё заново с чистого листа. Своим потомкам мы можем оставить в наследство только добрую память, да честь, не опозоренную о себе— этого не коснётся ржавчина и тать не подкопает и не украдет. Эта память помогает укрыться и в дождь и стужу, сможет защитить как от слова несправедливого, так и действия неправильного. Твой добрый ангел-хранитель всегда будет на шаг впереди; предки всегда проторяют дорогу своим потомкам.