Одной из самых серьезных экономических проблем сельского хозяйства России в годы Первой Мировой войны было снабжение армии. Оно требовало ежегодного увеличения поставок продуктов, адекватного росту численности войск в военное время. В то же время отток значительной части мужского населения в армию и серьезная инфляция приводила к заметным проблемам в развитии сельского хозяйства. В результате уже в 1915 г. правительство вынуждено было прибегнуть к реквизиции сельскохозяйственной продукции у крестьянства. Особенное значение имела реквизиция скота, поскольку определенное количество мяса непременно входило в солдатский рацион. В 1916 г. эта практика получила всероссийское распространение. В архивном фонде Шуйской уездной земской управы сохранились документы по реквизиции скота в Шуйском уезде.
В начале 1916 г. ежедневное потребление мяса в армии превышало 100 тыс. пудов в день. По этому расчету до начала 1917 г. требовалось поставить для ее снабжения до 3,5 млн голов скота. Такое количество живого мяса не могло быть добыто свободной покупкой. В этих условиях Министерство земледелия было вынуждено к реквизиции. 29 февраля 1916 г. во Владимирскую губернскую земскую управу поступили требования о планах по заготовке скота для армии. Земства должны были выработать твердые цены на скот и мясо. Далее, им предоставлялось право регулировать вывоз скота и мяса из губерний и областей. Они немедленно должны были провести новую перепись скота. Наконец, требовалось осуществить обязательные закупки скота для полноценного выполнения требуемого Министерством плана заготовок. При этом в случае отказа населения от добровольной продажи скот мог быть реквизирован. Реквизиция – отчуждения имущества по твердым ценам, выработанным Министерством и в соответствии с правилами разверстки, разработанными на местах.
Для Владимирской губернии цена составила 6 руб. за пуд живого веса при весе скота до 15 пудов и ниже, при весе выше на каждый пуд прибавлялось по 10 коп. до 33 пудов включительно. Губерния должна была поставить 20000 пудов мяса (2200 голов скота) в месяц до конца 1916 г. Уже 23 апреля был запрещен вывоз и вывод крупного рогатого скота и мяса из пределов губернии. В Шуе и Иваново-Вознесенске перепись скота была назначена на 28 апреля, а в уезде на 1 мая. Первая партия (340 голов) должна была отправиться уже 12 мая. Еще 769 голов уезд должен был поставить до конца года.
В переписных листах указывалось количество коров и холощеных быков (свыше 1,5 лет), овец, коз, свиней, а также то, поставляет ли владелец молочные продукты для лазаретов, приютов, молочных фирм, состоит ли членом кооператива и контрольного союза. Лица последних категорий получали определенные льготы. Они состояли в том, что скот, записанный в племенные книги, от реквизиции освобождался. Из хозяйств, поставляющих молоко в крупные центры, реквизировалось не более 10% ската, а хозяйства, поставляющие молоко в больницы и лазареты, освобождались от реквизиции полностью. Однако для этого свое «особое положение» нужно было засвидетельствовать. В частности, кохомская крестьянка Е.А. Терентьева получила удостоверение, что с 1905 г. занимается поставкой молока в Кохомскую земскую больницу и открытый при ней лазарет, а крестьянка д. 2-го Афанасова Е.К. Щудрова – что с 1910 г. поставляет молоко Иваново-Вознесенской земской больнице и лазарету при ней. Дворянка М.В. Бальмонт (жена брата известного поэта) поставляла молоко для лазаретов уездного земства, Всероссийского земского союза и Шуйской земской больницы. Также от реквизиции освобождались хозяйства, имеющие не более одной взрослой коровы, беременные («стельные») коровы, и телята до 1,5 лет.
Во время сбора производилась жеребьевка. На группу в 3 головы крупного рогатого скота давался один жребий — реквизировался скот только у хозяев, имевших более одной коровы. После приема скота и его заклеймления он возвращался владельцам для его содержания впредь до особого распоряжения уездной земской управы. Хозяину клейменой скотины выдавалась расписка, по которой он обязывался к определенному числу доставить ее на указанный сгонный пункт. «Во время содержания коровы обязуюсь ее хранить, нормально кормить, поить и следить, чтоб она была сдана земству в чистом виде». Земство, в свою очередь, обязывалось уплатить владельцам за содержание принятого скота по стоимости действительного расхода на его содержание.
В Иваново-Вознесенске реквизиция скота была проведена 2 мая 1916 г. Она началась в 5 утра и проходила на Посадской сенной площади. Владельцы, имеющие более одной головы взрослого рогатого скота, обязаны были привести половину его на сборный пункт. Восемь ивановских горожан уклонилось от участия в реквизиции и городской полицмейстер получил указание о принудительной доставке их скота на приемный пункт 8 и 9 мая.
В этом смысле характерен комичный случай с крестьянином д. Дворишек А.С. Жеребцовым. Он получил удостоверение от сельского старосты, что действительно хотел доставить корову для реквизиции в г. Иваново, но «корова его, как доморощенная, нигде не бывала, а потому ни за лошадью, ни в руках довести не было никакой возможности».
У крестьянина д. Томарова В.М. Малышева во время следования на сборный пункт «телка упала на жесткой дороге и произвела выкидыш, вести далее нельзя, лежит на месте, встать не может», о чем он также получил удостоверение.
Всего в Иваново-Вознесенске было переписано 529 голов скота, а реквизировано 133 коровы. В полицейском отчете отмечалось, что при реквизиции был полный порядок и «население относилось к ней вообще довольно спокойно». Однако были и заявления, что плата за реквизируемый скот низка в сравнении с его рыночной стоимостью.
Надо отметить, что выдача денег далеко не всегда производилась непосредственно на месте приема. Например, в Миловской волости 17 октября 1916 г. приемная комиссия за скот денег не выдала, обещая вскоре выслать их через волостное правление. Однако в течение следующего месяца они получены не были, хотя крестьяне заявляли, что деньги нужны для приобретения скота взамен принятого, поскольку его могут распродать и они останутся ни с чем.
Были и просьбы об освобождении от реквизиции. Например, крестьянин д. Юркина Елюнинской волости И.С. Попов просил оставить ему коров, поскольку обе они куплены недавно и кроме них «жить больше нечем». Его семья состояла из 10 человек, при этом лишь одна из дочерей работала на фабрике. Сам он работать не мог, а сына призывали на фронт. На покупку коров они заняли 90 руб., и поскольку рожь не уродилась, то денег взять было негде. «Будьте так добры, не заставьте меня и семью быть голодным, только коровами и живем, а то взять больше негде», – просил он.
Крестьянин А.Ф. Шугаев заявлял, что во время полевых работ у него пала лошадь, и он вынужден был продать одну из двух коров. Оставшуюся он на сборный пункт не доставил, поскольку у однокоровных хозяев реквизиция не проводилась.
Настоятельница Воскресенско-Федоровского монастыря игуменья София просила освободить от поставки их хозяйство, поскольку на 30 коров приходилось 250 человек, так что «молочных продуктов не хватает даже для собственного употребления», не говоря уже о продаже.
Другие пытались уклониться от реквизиции иными способами. Ивановский мещанин Г.Я. Матвеев за день до отправки на сборный пункт продал одну из своих коров, а через два дня вновь привел ее домой.
Были и более комичные случаи. Е.А. Романова просила продать корову, предназначенную для реквизиции, поскольку она «очень буйная, и может угрожать опасностью жизни ухаживающим за ней, причем и прислуга отказывается от ухода за этой коровой».
Были, однако, и обратные примеры. Ивановская мещанка Е.А. Яровицына заявила о своем желании пожертвовать корову для нужд армии совершенно бесплатно. А.Г. Фокина отличилась тем же, но с условием освободить остальных ее коров от последующих реквизиций.
Пожалуй, наибольшее число казусов возникло относительно платы хозяевам за содержание клейменного скота. Например, А.В. Макаров требовал у земства за кормление коровы в течение 18 дней по 1 руб. в сутки. Об этом же просил С.Т. Чернов. Он отмечал, что просил сразу принять корову, поскольку молока она уже не дает, а уход за ней требует средств. Шуянин Ф.Г. Денисов просил плату по 1 руб. 10 коп. в день, а крестьянка М.П. Григорьева – даже 1 руб. 25 коп. Земскую управу захлестнул целый поток подобных просьб. Однако средств на это выделено, естественно, не было. Выход был найден довольно быстро. Управа отвечала просителям по следующей форме: «реквизированную у Вас корову вы брали на свое содержание исключительно из-за удоя, и в расписке о плате за содержание ея никаких обязательств Комиссией дано не было. Вследствие сего, Земская управа удовлетворить Ваше ходатайство не находит возможным».
Несмотря на то, что в целом недобор реквизируемого скота по Шуйскому уезду был незначительным, свои обязательства управа выполняла с трудом. 12 ноября 1916 г. она доносила в губернскую управу, что «произвести поставку сверх ранее назначенной нормы не может, так как опасается, что не сможет выполнить и прежний наряд в силу общей стельности скота в настоящее время и неудобства дорог для привода». Так что реквизиция, несмотря на отсутствие активного сопротивления населения, была делом непростым. Значительное число лиц просто не доставляло скот на сборный пункт, что и становилось причиной задержек в поставках. Таким образом, пассивное сопротивление реквизиции все же наблюдалось, хотя земство всеми мерами стремилось минимизировать неприятные последствия этой меры для населения.