ПОСЛЕДНЯЯ ПРИСТАНЬ. Остросюжетная повесть. Автор Станислав Вторушкин. Часть-1.

Тихо на Чальтше. Медленно течет вода. Только изредка всплеснет рыба или обвалится подмытый водой берег. В верховьях, где воды реки обжигающе холодны, ходят у самого дна таймени, играют на быстрине хариусы. Кругом горы и тихие задумчивые леса. Негромко разговаривающая с прибрежными камешками река смягчает суровость гор, придает лесам и скалам покой. Но и в низовьях Чалыш не менее красив. Недаром Евдоким Канунников облюбовал себе место на излучине и срубил дом.

Художник Янулевич Геннадий Альбинович. Фото взято в свободном доступе.

Жена долго плакала. Не хотелось жить в глуши, вдали от людей, от шумных казачьих причалышских селений. Но уйти от Евдокима ей было некуда. Да и побаивалась она его. Был он небольшого роста, кряжистый, с длинными узловатыми руками и властным взглядом из-под черных бровей. Жену он не бил. Напротив. Подвыпив, начинал говорить ей ласковые слова, а возвращаясь с ярмарки, обязательно привозил подарок. И все же знала она — если уйдет, он разыщет под землей, и тогда ей несдобровать. Утешать Евдоким не умел. Да сейчас и не хотелось. Состояние было такое, словно намотал кто-то душу на кулак, сильно не тянет, но и отпускать не отпускает. А потому внутри тупая боль, которую ничем не заглушишь.

Обиднее всего было то, что ему, выросшему на хлебном поле, пришлось оставить землю. Не понял Евдоким коллективизации и не принял ее. С самого начала он бессознательно противился ей. Зачем ему колхоз, если он и так имеет вдоволь хлеба и чай пьет почти всегда внакладку? От добра добра не ищут, считал он. Разругался Евдоким с голосовавшими за колхоз мужиками, запряг лошадь, сложил скарб в телегу, посадил жену и уехал. И теперь, когда она начинала надоедать причитаниями, бросал угрюмо:

— Ну чего реветь-то? Люди везде живут, и мы не пропадем.

Распахал он в пойме клок земли, посадил огород. Но не повезло ему. Капризный Чалыш. Пролились в верховьях дожди, вышла река из берегов и заилила весь труд Евдокима. Долго сидел он на пороге дома, курил и не чувствовал, как цигарка обжигает пальцы. Затем взвалил плуг на плечи и, шатаясь, пошел прямо по затопленному лугу к высокой гриве. Запряг лошадь и, с остервенением налегая на рукоятки, стал пахать.

Домой пришел уставший и подобревший. Поел негустой картофельной похлебки, положил ложку на стол и сказал:

— Ничего, мать. Река нас ломает, река и кормить будет.

Над Чалышом стоял белый и густой, как деревенское молоко, туман. Евдоким вышел из дома, поеживаясь. Натянул сапоги и пошел по высокой, белой от росы траве, оставляя за собой широкие зеленые полосы. Роса сыпалась, как горох, на брюки, на сапоги, и от этого стало еще холоднее. На берегу Евдоким де торопясь скрутил цигарку и сел в лодку. Греб резкими короткими взмахами. Выплыл на середину реки и пошел за поворот к самой стрежи. Недалеко от длинной песчаной косы остановился. Здесь он ставил переметы.

Едва Канунников взял поводок первого в руки, как почувствовал резкие, сильные рывки. Стал перебираться по поводку, осторожно поднимая его. Поверхность реки сначала вспучилась, потом из воды показалась широкая коричневая голова. Огромная рыбина выходила из реки все больше и больше. Не удержавшись на хвосте, рыба с плеском свалилась набок и, мелькнув белым брюхом, ушла в глубину. Это был осетр. Евдокима начал бить легкий озноб. Такая удача приваливает рыбаку редко. Канунников начал вытаскивать перемет, почти ничего не соображая.

Снял с крючков двух язей, трех стерлядок и несколько совсем мелких рыбешек и лишь затем принялся за осетра. Тот все время дергался, стараясь порвать поводок, но снасть у Евдокима была прочной, изготовленной собственными руками. Поднимая осетра, он сделал промашку — не стал брать багор. Рыба уже устала, и Евдоким без особого труда подтянул ее к борту. Подвел ладонь под брюхо, чтобы резким рывком забросить рыбину в лодку, но то ли от прикосновения руки, то ли от чего-то еще — та резко дернулась и ушла в глубину. Евдоким отдернул руку. Однако острые шипы осетра, словно бритва, уже прошли по ладони. Между большим и указательным пальцами была глубокая рана.

В первое мгновение кровь не выступила, да и боли особой он не ощущал. Поэтому снова стал вытаскивать осетра. Подтащил его к борту, теперь уже багром поддел за брюхо и перебросил в лодку. Из левой руки пошла густая кровь. Евдоким долго и сосредоточенно смотрел на рану, потом взял багор и стал бить осетра по голове. Гот несколько раз подпрыгнул на дне лодки, едва не перевернув ее, ударил по борту хвостом. Но Евдоким продолжал бить, придыхая при каждом ударе, и, только когда увидел остановившиеся глаза рыбы, опустил багор.

Назад плыл не торопясь — мешала пораненная рука. Черные запекшиеся струйки крови от ладони по запястью уходили до самого локтя. Обшлаг рукава тоже был черным. Придерживая левое весло ребром ладони, он выплыл из-за поворота. Обогнув ветлу, упавшую в воду, Евдоким увидел свой дом. Около него стояла подвода. Это насторожило. Посторонних здесь еще не бывало. Подплыв к дому, Евдоким увидел хозяина подводы. Тощий большеухий мужик с жиденькими русыми волосами, прилипшими ко лбу, сидел на берегу и курил «козью ножку». Ноги его в больших сапогах свесились с обрыва.

— Здорово, хозяин,— крикнул он, когда лодка стукнулась носом о песчаный берег, соскочил вниз и стал помогать вытаскивать ее из воды.

— Э, да тут кое-что есть,— удивленно протянул он.

Евдоким хотел было поздороваться, но вместо этого протянул пораненную руку ладонью вверх:

— Вишь, как разделал.

Мужик покосился на руку, затянулся и выбросил самокрутку.

— Зато рыбу какую поймал. Таких я отродясь и живу на реке.

На берег вышла жена Евдокима Наталья, спустилась к лодке. Осетр лежал на дне, выставив широкую зубчатую спину. Он был еще живой, время от времени жаберные крышки его судорожно вздрагивали.

— Как же ты его вытащил? — спросила Наталья и только тут заметила окровавленную руку мужа.

— Это — он,— ответил на ее вопросительный взгляд Евдоким и добавил: — Уху свари. Из стерлядок. Гостя будем потчевать.

— Руку-то, поди, больно?

Евдоким посмотрел на запекшуюся кровь, потоптался и, ничего не ответив, пошел по скрипучему песку к дому.

— Так, значит, тебя Спиридоном Шишкиным зовут? — спросил Канунников, помешивая ложкой дымящуюся уху, в которой плавали рыжие блестки стерляжьего жира. — Чудной ты какой-то,— ответил большеухий и посмотрел в глава Евдокиму.— Я вон за хмелем поехал и то, думаю, дай навещу человека. Одни ведь вы здесь. Скука. А тебе что есть рядом люди, что нет их, все одно. Может, убежал от кого, а?

— От людей и убежал,— сказал Евдоким.— Они в коллектив хотят, а мне он не нужен.

— Коллектив, брат, сейчас везде. И в Омутянке, и у нас в Луговом тоже. А ну вот соберутся луговские да выселят тебя отсюда, зейля-то теперь ихняя.

— Кому она нужна? Хлеб на ней сеять нельзя, вода заливает. А покосов и возле деревни сколь хошь.

— Оно так.— Спиридон почесал макушку.— А получается, что на коллективной земле единоличник живет.

Уху ели молча. Евдоким насупился, уткнулся головой в чашку. Наталья сидела на кровати. В словах Спиридона ей чудилось больше правды, чем в рассуждениях мужа. Он хотел прожить отдельно от людей и твердо верил в то, что ему это удастся. Доев уху, мужики вышли .покурить на крылечко. Спиридон развалился, опершись на локоть, и с удовольствием затянулся махоркой. Канунников достал кисет, но не закурил, а долго и пристально смотрел на реку.

— А что, и вправду выселить могут? — неожиданно спросил он.

— Власть везде одна. Слышал надысь, что сторожа на луга поставить хотят. А то омутянские косить начнут. Ты бы съездил в село, может, в сторожа и определишься. Хотя по мне, так пусть косят. Чего граве пропадать-то.

У Спиридона было длинное, изрытое редкими оспинами лицо. Широкие ладони были сухимй и шершавыми от постоянной работы, на длинных пальцах вздулись суставы. От’этого нескладного мужика исходила особая доброта. Чувствовалось, что он знает цену земле и хлебу. Евдоким спросил:

— С хлебом-то как?

— Нонче будет неплохо. Пашаница дуром прет, убрать бы только.

Евдоким окинул взглядом берег реки, луг, за которым в дальней дали узкой полоской синели горы Где-то в той стороне было его родное село Олениха. Интересно, какой хлеб поспевает сейчас там? У Канунникова шевельнулось сердце, но не от жалости к себе, а к своей пашне. Ему почему-то показалось, что она должна быть заброшенной. Спиридон докурил козью ножку, поплевал на огонек.

— Пора мне,— сказал он.— Хмелю надо набрать, а то квашню ставить не на чем Здесь в забоке его черт-те сколько. Будешь в Луговом, заезжай.

Приезд Спиридона разбередил душу Наталье. Она была общительной по природе, одиночество угнетало ее. Тоска по людям сделала ее нервной и раздражительной. Евдоким не отличался душевной чуткостью, но все же заметил, что с женой творится что-то неладное.

— В Луговое хоть съездить бы, что ли,— как-то сказала она.

Он промолчал. Два месяца возились они с избой, измучили и себя, и лошадь. В версте от излучины на песчаной гриве рос хороший сосняк. Шестьдесят деревьев пришлось свалить Евдокиму и привезти на берег. Работать Канунников умел и любил. В иные дни он привозил сюда по десять сосен. Избу он сделал добротную. За стеклом Евдокиму пришлось ехать в Луговое. Он все же общался с людьми, а жена до сих пор живет здесь безвыездно. Но отпустить ее туда одну он не решался, да и дел у них там никаких це было. А вдвоем уехать нельзя, не на кого оставить корову.

— Вот управимся с сеном и дровами, тогда съездишь,— сказал он.— Без молока да без тепла зимой пропадем.

Покос начинался прямо за избой. Косили они вместе. Трава ложилась широким, плотным валом, луг становился чистым, словно голова обритого татарина. Наталь? старалась не отставать от мужа, но угнаться за ним. было тяжело. Устав, она опиралась подмышкой на литовку и смотрела, как Евдоким валит траву. Пройдя несколько шагов, Евдоким тоже останавливался и поворачивался к жене.

— Ты размах поменьше бери,— наставлял он.

Обедали они прямо на покосе, хотя изба была рядом. Наталья приносила кринку молока и краюху хлеба, расстилала платок. Иногда она приносила несколько нечищеных вареных картошек. После полудня Евдоким ехал проверять снасти. Рыба шла хорошо. Они вялили ее прямо на улице, а чтобы рыбу не засиживали мухи, разводили дымокур.

Однажды к берегу напротив избы пристала лодка с двумя мужиками. Незнакомцы поднялись на яр и, увидев на сушилах язей, удивились:

— Всю жизнь рядом с рекой, а не знали, что в ней столько рыбы,— сказал один из них.

Мужики оказались омутянскими покосниками. Они ездили в Луговое договариваться насчет отвода лугов. Там вроде бы не отказали, но и окончательного согласия тоже не дали. Побоялись, что угодья могут потом явочным порядком отойти Омутянскому колхозу, у которого лугов было мало. Сегодня луговские обходились и без дальних покосов. Но дальновидный председатель предполагал, что поголовье скота в хозяйстве возрастет и тогда им без этих угодьев не обойтись.

Канунников угостил мужиков вяленой рыбой, и она им очень понравилась. Очищенный от шкуры язь просвечивал насквозь. Когда его поворачивали к солнцу, можно было увидеть даже косточки хребта. С рыбы капал жир. Приезжие ели и нахваливали рыбу. Потом один из них сказал:

— На покос бы такую, с квасом хороша будет.

— Я могу,— ответил Евдоким.— Мне мука нужна.

Через несколько дней омутянские привезли ему куль муки. Не крупчатки, конечно, какая у него прежде всегда была, но он и этой был рад. Пироги из крупчатки сами омутянские пекли только по праздникам. Канунников, не скупясь, отблагодарил их рыбой, и обе стороны остались довольны обменом. Покос длился долго, и Евдоким заработал за это время еще два мешка муки. Евдоким был еще и охотником.

Однажды в двух верстах от избы он увидел семейство косуль. Через некоторое время снова встретил их на этом месте. Значит, и здесь не останусь без мяса, подумал он. Рыба никогда не переводилась на их столе. Выбор ее был богатым— от ерша до стерляди и осетра. Но однажды, уже по перволедью, добыча поразила и Евдокима. Проверяя самоловы, он почувствовал, что зацепил крупную рыбину.

Сначала подумал, что это налим. Но тот никогда не сопротивлялся с такой силой. Эта же яростно металась по­ до льдом, уходила на глубину, утаскивая эа собой поводок и все больше спутываясь крючками. Канунников ждал, когда она обессилеет. Потом подцепил ее багром и вытащил из лунки. Рыбина оказалась пудовым тайменем.

— Смотри-ка, мать, кого я поймал,— сказал он Наталье, втаскивая в избу тайменя.— Из Оленихи привет нам принес.

Таймени водились в верховьях Чалыша. В нижнем течении их не было. За все лето Канунникову не удалось поймать ни одной рыбины. А теперь оказалось, что на зиму таймень спускается в низовья.

В марте Наталье пришло время родить. Ей стало страшно. Она сидела, свесив ноги с кровати, и плакала.

— Помру я, Евдоким. Хоть бы в село съездил, бабку привез.

За окнами свистел буран, белая мгла заволокла всю землю. Буран шел вторые сутки. Снег стал рыхлым, и одолеть двенадцать верст до Лугового было делом нешуточным. К тому же кроме Спиридона Шишкина Канунников никого там не знал.

— Кто со мной в такую падеру поедет?— С сомнением сказал он и посмотрел на Наталью.

Зрачки ее расширились; лицо побледнело. Евдоким понял, что она страшно боится родов. А испуг, как известно, отнимает последние силы. Он натаскал в избу дров, подбросил их в печку. Надел валенки, взял в руки тулуп.

— Ты потерпи уж до меня,— сказал он жене.— Если ручей не перемело, обернусь засветло.

В Луговое он добрался лишь к вечеру. К дому Шишкина взмыленная лошадь дотащилась из последних сил. Евдоким постучался ногой в ворота. Во дворе залаяла собака. Поеживаясь от летящего снега, из дома вышел Спиридон. Узнав Евдокима, похожего на белое привидение, он удивился.

— Беда случилась? — стараясь перекричать буран, спросил он.

— Беда,— ответил Евдоким. Спиридон открыл ворота, помог завести лошадь во двор. Евдоким распряг ее, кинул из саней охапку сена.

— Жена рожает, бабку надо.

— Ну дела,— проговорил Спиридон и покачал головой.

В доме Шишкина было жарко. Евдоким скинул тулуп, бросил его у порога. Сел на лавку рядом с печью, с наслаждением вытянул ноги, огляделся. Дом Шишкина совсем не походил на его избу. Он был уютным, обжитым, и все казалось в нем обстоятельным, сделанным надолго. В углу, над чисто выскобленным столом, висели три иконы. Спиридон, видать, был смелым человеком, потому что поклонение богу ныне сурово осуждалось. И еще подумалось: в доме большое влияние имели женщины, они всегда набожнее мужчин. Окна дома были задернуты выцветшими, но чистенькими занавесками. У кровати на полу лежала самотканая дорожка. Такую же дорожку через открытую дверь Евдоким увидел и во второй комнате. Жена Спиридона, невысокая, еще молодая женщина, собирала на стол.

— Мне о вас Спиря говорил,— вместо приветствия сказала она.— Мы в те места иногда за хмелем ездим. Красиво там.

В избу, хлопнув дверью, вошел Спиридон.

— Вот тебе и марток, надевай побольше порток,— проговорил он и передернулся, словно сбрасывал с себя холод.

Он покрутился на месте, вопросительно глядя на жену, и пошел в комнату. Вернулся оттуда с бутылкой самогонки, поставил ее на стол.

— Жучат нас, каторгу из-за ее проклятой примать приходится, а все одно пьем,— Спиридон виновато развел руками.— Садись.

Канунников подсел к столу. Еда была небогатой, но и не такой, как у них с Натальей. Кроме горячей картошки в мундирах, на столе лежали соленые огурцы и пироги с капустой. Спиридон налил в кружки самогону, поднял свою и сказал:

— С наследником тебя. Может, парень будет, у меня вот три девки.— И' добавил, повернувшись к жене:— Жена у него рожать собралась. За повитухой приехал.

На лавке, под иконами, сидела бабка, мать Спиридона. Она посмотрела на сына и перекрестилась.

— Антихристы вы. Там человеку худо, а они пить собрались.

— Грех не выпить после такой дороги, мать. На улице-То что творится, видишь,— ответил Спиридон.

Канунников давно не пил, и хмель сразу ударил ему в голову. По всему телу разлилось расслабляющее тепло. Ему хотелось посоветоваться с женщинами о бабке, которую еще предстояло уговорить ехать, однако Спиридон, подняв второй раз кружку, сказал:

— А ты бы, мать, собиралась. Моих приняла и его, поди, примешь. Против ожидания, старуха не заставила себя уговаривать. Спросила только, сильно ли убродно ехать.

— Убродно, мать,— ответил Евдоким,— Но раз сюда добрался, значит и обратно доедем.

Бабка сходила в сени, принесла небольшой мешочек с травами. Заглянула в каждый, выбрала нужную траву, взяла ее с собой.

— У вас-то, поди, нет ничего,— посмотрела она на Евдокима.— А ну как кровь придется останавливать?

Пока бабка собиралась в дорогу, Шишкин уже запряг Евдокимова коня, бросил в сани охапку свежего сена.

— Дивлюсь я,— сказал он Канунникову,— какая холера заставлят тя жить на берегу. Иди к нам, мы те в Луговом такой дом отгрохаем.

— Поживем, увидим, чья правда верней,— ответил Евдоким и обратился к бабке:

— Ты, мать, лучше в тулуп закутывайся.

— За матерью через неделю приеду сам,— сказал Спиридон на прощанье, и мужики обменялись рукопожатиями.

Спиридон приехал на берег не через неделю, как обещал, а через полторы. Наталья немного недомогала, и помощь старой женщины была ей лучше всяких лекарств. Спиридон открыл дверь, когда бабка купала ребенка. Рядом стояли Евдоким и Наталья. Наталья болезненно улыбалась. Спиридон обратил внимание на ее бледное, без единой кровинки лицо. Но удивило не это, а скрытая и в то же время глубокая перемена, случившаяся с Натальей. Черты лица ее стали строгими, отточенными и в то же время более мягкими. Оно светилось особой внутренней красотой. Спиридону показалось, что за своей женой после родов он этого не замечал.

Канунников обрадовался гостю.

— А ведь точно сын,— сказал он.— Как ты и говорил. Иваном нарекли.

Пока Шишкин раздевался, Евдоким выскочил из избы, принес соленой осетрины, Наталья поставила на стол чашку с грибами.

— Как дома-то? — спросила Спиридона мать.

— Я уж давно собиралась сама уехать, да они не отпускают. Трудно молодым без старухи.

— Дома-то ничего, а вот в колхозе худо,— ответил Спиридон, снял шубу, повесил ее на крючок у двери.

Обвел взглядом стол и достал из кармана шубы бутылку самогонки, протянул ее Евдокиму.

— За сына выпить всем надо. А тебе, мать, от нас особое спасибо,— обратился Евдоким к бабке,— Уж не знаю, и отблагодарить чем.

Бабка едва пригубила и поставила кружку на стол. Спиридон взял большой кусок осетрины. Но ел нехотя, медленно двигая челюстями, и все время смотрел в окно. Потом повернулся к Канунникову и сказал:

— Хлеб у нас сгорел.

— Как сгорел? — не понял Евдоким.

— Дочиста. Вместе с амбаром.

— Это что же теперь будет-то,— запричитала бабка.— Вся деревни по миру пойдет. Ведь нам и сеять неча. Все смололи.

Только теперь до Канунникова дошла вся серьезность случившегося. Если сгорит крестьянский двор — горе большое, но оно касается одной семьи. А вот когда от пожара погиб колхозный амбар—это уже беда всей деревни. Через два месяца сеять надо.

— Господи, дак как же это было-то? — спросила бабка.

— Если бы и знал кто как, все одно ничо не поправишь,— ответил Спиридон.— Полыхнул враз амбар, будто солнце посередь ночи взошло. Пока народ выскочил, от амбара уже ничо не осталось.

Праздничное настроение исчезло. В избе воцарилась тишина.

— Не будет никакого толка из коллективизации,— нарушил молчание Евдоким.— Свой двор всегда надежнее.

— Чо говорить об этом,— ответил Спиридон.— Дело сделано, назад пути нету. Вместе заварили кашу, вместе расхлебывать придется.

А Канунников подумал о том, что был прав, не пойдя в колхоз. Иначе пришлось бы страдать так же, как Спиридону, как всем шестидесяти дворам луговских крестьян.

Застолья не получилось. Шишкин засобирался домой, все еще причитающая его мать уже натягивала на себя дорожную одежу. Евдоким дал им много рыбы, помог бабке сесть в сани, а потом долго смотрел вслед отъезжающему возку. Через два дня к Канунникову приехал председатель луговского колхоза Зиновьев. Евдоким однажды видел его, когда приезжал в деревню за стеклом.

— Приехал посмотреть, как живет единоличник,— вместо приветствия сказал Зиновьев.

— Заходи, посмотри.

Зиновьев поздоровался с Натальей, обвел взглядом избу. — Сын, дочь? — спросил он, кивнув на ребенка, лежащего на кровати.

— Сын,— ответила Наталья.

— Тоже в колхоз вступать не будет?

— Не знаю; ему еще вырасти надо.

Наталья сразу понравилась Зиновьеву. В избе было довольно уютно. Даже неровный пол, сделанный из самодельных не струганых досок, блестел чистотой. На столе, у печки прибрано. Везде видна заботливая женская рука.

— Выпить нету, а чаю предложить можем,— сказала Наталья.

— Чай всегда к месту,— ответил Зиновьев и, сняв шубу, сел к столу.

— У вас, говорят, и рыбка есть.

— Ловим помаленьку,— Евдоким вышел в сени за рыбой.

Он принес вяленого язя и кусок соленого осетра. Зиновьев принялся сначала за вяленую рыбу. Пока он чистил ее, Наталья навела чай, благо печь была истоплена и кипяток имелся. Заваривала она его листом смородины и сушеной малиной.

— Сахару нет только, не обессудьте,— сказала она.

— Я тоже не всегда с сахаром пью,— ответил гость и обратился к Евдокиму:

— А ты чего стоишь, садись. Неловко как-то. Гость чай пьет, а хозяин рядом стоит.

Евдоким сел. Наталья устроилась на кровати рядом с сыном. Хозяев разбирало любопытство. Они догадывались, что председатель неспроста приехал. Попробовав язя, Зиновьев принялся за осетра. Ел он не торопясь, то и дело прихлебывая из кружки чай. Потом отодвинулся от стола:

— Неплохо единоличник живет. Так ты скоро не только против коллективизации, но и против Советской власти народ агитировать начнешь.

— Какой я агитатор,— обиделся Канунников,— расписаться как следует не могу.

— А тут и расписываться не надо,— отрезал Зиновьев.— Прав тот, у кого больше на столе. Сейчас больше у тебя.

— Но ежели единоличник лучше живет, зачем колхозы создавать? —- возразил Евдоким

— Человек завсегда стремится к лучшему. — Это ты правильно заметил. И колхозы создали для того, чтоб людям лучше было. Пока не все получается, но то, что будем мы жить лучше тебя, сомнений! нет.

— Вот когда будете, тогда и я в колхоз вступлю.

— Тогда мы тебя не примем. Знаешь поговорку: «На чужой каравай рот не разевай!» Чтобы создать добро, нужно поработать.

Рассуждения Канунникова были понятны Зиновьеву. С подобными ему приходилось сталкиваться не раз. Конечно, колхоз должен агитировать за себя уровнем жизни людей. Но ведь первой в колхоз идет беднота. У нее ни скота, ни инвентаря, ни опыта ведения высокотоварного земледелия нет. Всему этому людей надо учить. Тут нужно время, а его нет. Идет невиданная ломка. Раскачиваться некогда. Но людей вроде Канунникова сбрасывать со счетов тоже нельзя, считал Зиновьев. Они есть, и необходимо сделать так, чтобы и такие люди приносили пользу государству.

— Рыбка у тебя отменная,— сказал Зиновьев,— На реке живем, а такое добро не используем. Если б не ребятишки с удочками, забыли бы, как она и выглядит.

Евдоким с Натальей переглянулись. Председатель колхоза казался им умным, уверенным в себе человеком. Он был хозяином этой землй, на которой стояла изба Канунниковых.

— А, может, дать тебе человека два на подмогу, будете снабжать колхоз рыбой? — высказал свою мысль вслух Зиновьев.— Организовать бригаду. Пойдешь бригадиром?

Вопрос оказался неожиданным, Евдоким не был готов к нему. Вместо ответа он достал кисет, стал скручивать цигарку. Зиновьев расценил его молчание по-своему.

— Дело твое, обойдемся и без тебя,— сказал он.

— Да нет, я не отказываюсь,— торопливо проговорил Канунников.— Подумать надо. Дело-то сурьезное.

— А сейчас рыбу ловишь?

— Сейчас плохо. По перволедью хорошо шла.

— И в загашнике ничего нет?

— Ну как нет. Надысь тальменя поймал.

— Большого?

— Да пуд, поди, будет.

— Не жалко, если я попрошу?

— Бери. Чего жалковать-то. У реки живу. Не последний, поди,

— Хлеб у нас сгорел. Знаешь?

— Слыхал.

— Беда большая. Завтра в Омутянку собираюсь, может, они что на семена дадут. Подарок им привезти надо. Пусть не думают, что мы положили зубы на полку. А за тайменя рассчитаюсь. Я своих мужиков рыбачить послал, да что-то пустыми возвращаются.

Евдоким сам положил тайменя в сани Зиновьеву, забросал сеном. Попрощались они за руку, как старые друзья.

— Подумай насчет бригадирства, - сказал Зиновьев, садясь в сани.

— Я это серьезно.

Он понукнул лошадь, и она резво побежала по своему же следу. В этот вечер Канунникову не сиделось дома. Он надел шапку, полушубок вышел на улицу. За излучиной реки еще светилась неостывшая полоска заката. Ровный свет рассеивался над дугами, и от этого снег казался розовым, словно кто-то тоненьким слоем положил на него краску. Евдоким подошел к берегу. Стояла середина марта. Дни были удивительно прозрачными, но еще холодными. Лед на реке лежал прочный.

Канунников посмотрел на противоположную сторону Чалыша. Там, укрытое забокой, лежало озеро. Каждую весну, как только разливалась река, она затопляла его. Вместе с полой водой туда устремлялась изголодавшаяся за зиму рыба. В конце июня река возвращалась в свое русло. Большая часть рыбы уходила, но немало ее оставалось в таких озерах. Перед наступлением весны рыба задыхалась от недостатка кислорода. Стоило продолбить лунку, и она сама шла в нее. Евдоким вспомнил об этом озере, глядя на забоку. В начале зимы к нему невозможно было подойти без лыж. Бураны занесли забоку и луг, и человек проваливался в снег по Пояс. Но сейчас ветер утрамбовал сугробы до звона.

К озеру Евдоким пробрался легко. Разыскал у раскидистой ветлы пешню, оставленную еще с осени, когда ставил по перволедью фитиль. Долбить лед стал над ямкой, где, по его мнению, должна была скопиться рыба. Сначала Евдоким выдолбил большую квадратную лунку. Выгреб из нее весь лед и тогда уж пробил в оставшейся корочке небольшое круглое отверстие. Вода быстро заполнила лунку до самого края. Канунников свернул самокрутку и стал ждать. Вода была светлой, и он хорошо видел все, что делается в его ледяной ловушке. Первыми в лунке появились мелкие шурогайки. Потом подошли более крупные щуки и окуни. А потом полезла отборная плотва и подъязки. Евдоким взял сачок, тоже оставленный здесь еще с осени, и стал вычерпывать рыбу. Он черпал без устали, а она все шла и шла, словно насос выкачивал ее из озера. У него взмокла спина, лицо заливал пот, но он даже не пытался смахнуть его, боясь отпустить привалившую удачу.

Когда Евдоким все же решился перевести дух, на снегу лежал огромный ворох рыбы. Он смотрел на него, опершись грудью на ручку сачка. Некоторые рыбины еще шевелили хвостами, пытались перевернуться. Наиболее шустрые докатывались иногда до края лунки. Канунников подцеплял их сачком и отбрасывал на прежнее место. Живые деньги, думал он. А ведь шел на озеро почти как на прогулку.

Домой Евдоким возвратился глубокой ночью совершенно обессиленный. Еще с реки увидел тусклый огонек в избе. Только тут он вспомнил о Наталье. Она, наверное, изнервничалась, ожидая. Ведь он не сказал ей, что пойдет за реку. В сенях вдруг до него донеслись трогательные слова песни. Он замер. И-извела меня кручи-ина, Па-адкалодная змея. Да-агарай, гари, моя лучи-ина... У Евдокима потихоньку защемило сердце. Осторожно, стараясь не спугнуть песню, он приоткрыл дверь. Наталья умолкла.

— Чего ет ты перестала? — спросил он.

— Сына убаюкивала. Заждалась я тебя. Где был-то?

Он не спеша снял шубу, повесил ее на крючок рядом с дверью. Сел на лавку и стал стягивать валенки.

— Фарт подвалил нам,— сказал он,— Рыбы поймал пудов двадцать.

— Да когда же ты успел? — удивилась Наталья.

— На заморном озере на той стороне. Надо будет в Усть-Чалыш ехать, добру пропадать нельзя.

— Когда поедешь?

— Как вывезу рыбу с озера.

Сегодняшний день оказался богат событиями. Но разговор с председателем колхоза Зиновьевым, тревоги, вызванные им, как-то отошли на второй план. Главные заботы сейчас были о рыбе, о деньгах, которые предстояло на ней заработать. Едва рассвело, Евдоким запряг коня и поехал на озеро. В лунку снова набилась рыба. Евдоким вычерпал и ее. Улов был очень внушительным.Канунникову хотелось стоять возле лунки и глядеть на это богатство, словно таким образом можно было удержать его около себя.

Домой он вернулся перец самым обедом. Слишком далеко пришлось таскать мешки с рыбой от озера к саням. Да и весь улов не удалось увезти за один раз. Однако Евдоким решил, что это к лучшему. На следующий день была суббота, а в воскресенье в Усть-Чалыше открывалась ярмарка. В районный центр Канунников отправился рано, когда на небе ёще Высоко стояли ночные звезды. Луговое проезжал затемно. Улицы села были пустынны, ворота Спиридонова дрора заперты. Но сквозь занавески на кухонном окне пробивался желтый огонек лампы. На окраине села, сразу за колхозной конторой, лежала груда обгорелых бревен. Это все, что осталось от амбара. Тут причастна чья-то рука, подумал Евдоким.

За селом сразу начинался подъем. Канунникову приходилось помогать коню. Он то хватался рукой за оглоблю, то толкал сани сзади, налегая изо всех сил на мешки с рыбой. К обеду и он, и конь уже еле волочили ноги,- Но когда перед ними открылось большое село, легко взбегавшее от реки на крутой бугор, Евдокиму показалось, что обрадовалась даже лошадь. Она заметно прибавила шагу, веселее потянула поклажу. Усть-Чалыш был богатым селом. Он являлся как бы воротами, через которые люди попадали на Чалыш и Верхнюю Обь.

В шестидесяти верстах от него проходила железная дорога. Купцы понастроили здесь немало магазинов, добротных двухэтажных домов из красивого красного кирпича. Сейчас купцов не осталось. Но здания, служившие им, по-прежнему украшали село. На постой Евдоким решил остановиться поближе к базару. В первые два дома его не пустили, сказали — некуда ставить лошадей. В третьем хозяин оказался более приветливым. Сам завел лошадь во двор, помог распрячь ее, дал сена. Дом был небольшой, но чистый. Когда они вошли в него, хозяйка собирала на стол. Евдоким увидел холодец, квас, свежий ржаной хлеб и вспомнил, что давно не ел. Хозяева пригласили его обедать. Канунников сходил к своим саням, принес пару вяленых язей.

— С квасом тоже хороши,— сказал он и положил рыбу на стол.

Хозяин дома оказался помощником механика парохода. Он хорошо знал Чалыш и всю Обь от Бийска до Новониколаевска.

— Весной на Чалыше судоходство откроют,— сообщил он неожиданную для Евдокима новость.— Колхозам помогать надо. К нам два матроса с Волги приехали. Голод там страшный. А мы, слава богу, без хлеба еще не жили.

— В Луговом пожар был. Амбар с семенной пшеницей сгорел.

— Не первый уже,— ответил хозяин.— В Ельцовке недавно тоже хлеб сожгли. Да этим же ничего не докажешь. Поджигатели только народ против себя озлобляют... А рыба у тебя хорошая. Жги не жги, продолжал механик, кладя на стол обглоданный до последней косточки рыбий скелет,— а жизнь назад уже не повернешь. Если пароход отошел от пристани, поздно кричать, чтобы не отдавали чалки.

Евдоким промолчал. Ввязываться в спор не хотелось. К тому же он чувствовал, что переубеждать в чем-нибудь механика только терять время. Народу на ярмарку понаехало много. У Евдокима испортилось настроение, когда он увидел еще чей-то воз с рыбой. Сгорбленный мужичонка в худой телогрейке и старых, подшитых валенках продавал карасей. С ним торговались две бабы. На чем они сошлись, Канунников не слышал, но решил встать со своим возом как можно дальше. Он распряг лошадь, привязал к саням, бросил ей между оглобель клок сена.

Достал двух самых больших язей и щуку, положил на мешок. Товар нужно было показать лицом. К нему тут же повалил народ. К обеду из десяти мешков рыбы непроданными остались только два. Людей на ярмарке заметно прибавилось. Торговали всем, новыми полушубками и хромовыми сапогами, подержанными вещами и живыми курами. За деревянным прилавком госторговля продавала ткани, и там возникло настоящее столпотворение.

Евдоким с любопытством смотрел на толпу шумевших, празднично одетых людей. Уже давно он не видел столько народу, и его поражали красивые, разряженные бабы, веселые, подвыпившие мужики. Ему и самому стало весело оттого, что кругом шумел народ, рыба на возу убывала, а внутренний карман пиджака тяжелел от денег.

— Пожалуйста, гражданка,— говорил он, доставая рыбину из мешка, и на лине его сияла улыбка.

С этой улыбкой он и встретил Гошку Гнедых. Евдоким еще издали увидел толстомордого мужика в сдвинутой на затылок шапке, освободившей светлый буйный чуб. Но узнал его лишь тогда, когда Гошка подошел вплотную и удивленно развел руками:

— Ба, кого я вижу!.

От Гошки, как всегда, несло винным перегаром. Гошка тоже был родом из Оленихи, но уехал оттуда раньше Евдокима. Отец его имел мельнииу, но незадолго до коллективизации продал ее не очень зажиточному крестьянину, решившему разбогатеть на мукомольном деле. У того не хватило денег и, чтобы рассчитаться, он продал последнюю корову. Через полгода его раскулачили и сослали в Нарым. Мельницу передали в колхоз, и Гнедых-старший устроился на нее мельником. Канунников недолюбливал Гошку. Когда-то они вместе ухаживали за Натальей. Оба расшибались, чтобы понравиться ей. Но если Евдоким добивался ее благосклонности затем, чтобы жениться, то Гошка — лишь позабавиться. В деревне уже была одна девушка, поверившая ему. Гошка увивался за ней целый год. А когда она сказала, что у них будет ребенок, разлюбил на следующий же день. Братья обманутой собирались убить его. Однако Гнедых исчез из Оленихи и появился только через год, когда страсти остыли. Встреча с Гошкой не очень обрадовала Евдокима.

— Где живешь-то? — спросил Гнедых.— Уехал из села — и след простыл.

Врать Евдоким не умел, поэтому пришлось рассказать о том, куда его забросила судьба.

— Так это твоя изба стоит на Чалыше между Луговым и Омутянкой?

— Моя.

— Ну что ж может, и правильно.

Больше говорить им было не о чем. Оба давно уехали из Оленихи и не знали, что сталось с их общими знакомыми. О своей жизни Гошка не рассказывал, да Евдокиму и не хотелось расспрашивать о ней. Гнедых молча постоял еще с Канунниковым и, попрощавшись, пошел. О Наталье он даже не спросил.

Но через час Канунников встретился с ним снова. Продав всю рыбу, он решил купить бутылку водки и отметить удачное завершение торговли с судовым механиком. У винной лавки стоял Гнедых. Поглядывая на Евдокима, он о чем-то беседовал с чернявым, азиатского вида, мужиком. Канунникова поразила его внешность. Был он широкоплеч, с длинными, почти до самых колен руками. Маленькие, глубоко спрятанные глаза его казались злыми и жестокими. Он не посмотрел, а полоснул взглядом по Евдокиму.

— Решил обмыть удачную торговлю? — спросил Гошка Евдокима.

— Давай с нами.

Он отвернул полу полушубка, показал бутылку водки с белой сургучной головкой Канунников покачал головой.

— Домой-то когда? — снова спросил Гнедых.

— Сегодня.

— Не боишься на ночь глядя?­

—. Кого мне бояться? — сказал Евдоким и зашел в лавку..

Когда он вышел оттуда, ни Гошки, ни его дружка уже не было. Евдоким сел в сани и поехал в приютивший его дом. Надо было рассчитаться за постой. В доме у механика пахло щами и стряпней. Канунникову до того захотелось есть, что он даже сглотнул слюну. Он провел на улице целый день и за все время не взял в рот даже кусочка хлеба. Из комнаты вышел хозяин в чистой рубахе и, окинув Евдокима взглядом, спросил:

— Отторговался?

— Да,— ответил Евдоким и достал из кармана полушубка бутылку водки.

— Обмыть надо.

За столом хозяин спросил Евдокима, когда он думает ехать домой.

— Сейчас и поеду.

— Неспокойно здесь что-то стало. Может, останешься ночевать?

— Да нет, мне к жене надо.

Канунников твердо решил добраться до дому сегодня ночью. Он слышал, что в округе в последнее время было несколько нападений на одиноких ездоков. Но он надеялся на себя. В санях под сеном у него лежала бердана.

— Ну, смотри,—сказал ему хозяин.— Я бы остался.

Поев и рассчитавшись с хозяевами, Евдоким тронулся в путь. Солнце садилось за Усть-Чалышом прямо в степь, окрашивая снег розовым цветом. Конь бежал резво, и Канунникову стало холодно. Он достал из-под сена берданку, проверил, заряжена ли она, и, улегшись в санях поудобнее, опустил поводья.

До реки Канунников добрался уже затемно. Дорога шла по забоке, петляя, проваливаясь на дно перемерзших ручьев и взбираясь на крутые берега. Место было пустынное. Евдоким на всякий случай положил руку на шейку приклада берданки и приподнялся, чтобы получше рассмотреть дорогу. И в это время из кустов полыхнуло пламя. С него сорвало шапку, по голове словно провели раскаленным лезвием. Он увидел в кустах неясные тени, не целясь, выстрелил и, ухватив вожжи, ударил ими коня. Лошадь, словно почуяв опасность, легко взлетела на берег ручья и понесла галопом. На дорогу выскочили два всадника, но пуститься в погоню за Евдокимом не решились. Очевидно, они не ожидали, что он вооружен. Все произошло так неожиданно, что не походило на правду.

Канунников словно оцепенел. Сани неслись вперед, снег из-под копыт лошади больно ударял по лицу. Дорога из забоки вышла ца луг. Черные кусты тальника, похожие на неведомых чудовищ, как и преследователи, остались позади. На бархатном небе сверкали яркие, неестественно большие звезды. Встречный ветер обжигал лицо.

Евдоким почувствовал, что начал мерзнуть, и пришел в себя. Он натянул вожжи, конь сбавил ход. Канунников сел спиной к ветру и поднял воротник полушубка. Голову саднидо. Он дотронулся пальцами до макушки и почувствовал, что они прилипают к волосам. Но пуля, очевидно, содрала лишь кожу. Угоди она на ноготь ниже — и лежал бы сейчас Евдоким в снегу на дне оврага.

Постепенно он начал сопоставлять факты. Нападали на него с одной целью: ограбить. Забрать деньги и лошадь. Но кто знал, по какой дороге поедет он домой? Только те, у кого он останавливался, да Гошка. Мысль о том, что помощник механика парохода — бандит, он отбросил сразу же. Выходит, Гошка. Евдоким вспомнил дружка Гнедых, и ему снова стало нё по себе. Но у него тут же промелькнула мысль о том, что нападение могло быть случайным. Его просто перепутали с кем-то или ждали в засаде первого попавшегося ездока. С этими мыслями Канунников въехал в Луговое. Без шапки было холодно, за воротник рубахи натекла кровь. Он решил заскочить к Спиридону, умыться и попросить какую-нибудь шапчонку.

В доме Шишкиных еще не спали. Он постучал. Скрипнула дверь, и на пороге появился Спиридон.

— Стряслось что-то? — спросил он, увидев растрепанного, окровавленного Евдокима.

Тот только махнул рукой. Спиридон пропустил его в дом. На кухню вышли жена и бабка. Увидев Евдокима, обе В'голос ахнули и начали спрашивать, что случилось. Евдоким рассказал о нападении, но домыслов своих относительно Гошки высказывать не стал. Бабка, причитая и всплескивая руками, выслушала его и пошла за водой.

— Иди сюда,— сказала она Евдокиму,— я тя хоть немного обмою.

Он послушно подошел и склонился над тазиком. Бабка увидела рану и запричитала еще больше.

— Что же это делается, господи,— проговорила она.— До сих пор смута не кончилась. Чуток ниже — и с господом проститься не успел бы, Ёвдокимушко.

— Рано, мать. Рано мне еще прощаться,— говорил Евдоким, морщась от боли.— Меня гак просто не убьешь.

— Останься у нас.. Путь-то вишь какой,— продолжала старуха.

— Не могу, мать, Наталья дома одна.

Пока старуха обмывала ему голову, а потом перевязывала ее тряпкой. Спиридон гремел в сенях ведрами и кадками. Вернувшись в избу, он протянул Канунникову лисий треух.

— Еле нашел,— сказал он.

— Возьми. У меня его киргиз один оставил.

Евдоким с интересом посмотрел на шапку. Она была сшита из черного плюша, снизу подбита рыжим лисьим мехом. Никогда в жизни он не видел таких.

— Чего смотришь? — спросил Спиридон.— Она теплая.

Евдоким взял треух, помял его в руках и осторожно натянул на голову.

— Совсем как киргиз,— смеясь, проговорил Спиридон.— В таком бы ехал, может, и не напали.

Евдоким невесело улыбнулся. Ночь, как назло, была темная. Чуть подтаявший днем, а сейчас подмерзший снег звенел, и бегущую с санями лошадь слышно было за версту. В каждом кусте, наплывающем из темноты, Канунникову мерещились бандиты. Одной рукой он держал вожжи, другой сжимал берданку. У него отлегло от сердца, лишь когда он увидел в окне своей избы тусклый огонек коптилки. Наталья поначалу не узнала мужа.

— Господи, что это ты напялил? — произнесла она. Он стянул с головы треух, повесил шубу и достал из ее кармана полушалок.

— Вот привез тебе подарок,— он протянул полушалок жене.

Но даже при тусклом свете коптилки она увидела просочившуюся сквозь повязку кровь.

— Что это? — спросила Наталья.

— Гошку Гнедых встретил.

— Подрались, что ли?

Евдоким подробно рассказал ей о ярмарке, о Гошке и о том, что с ним случилось в дороге.

— А шапку мне Спиридон подарил,— закончил он.

Затем начал доставать из кармана деньги, считать выручку. Наталья долго смотрела на них, на его голову, потом сказала:

— И неужели из-за этого можно убить человека?

В середине апреля на Чалыше начался ледоход. Евдоким с Натальей несколько раз выходили на берег, смотрели на ожившую реку. И удивились, увидев среди льдин человека а лодке, на носу лодки сидела собака. Канунников долго всматривался, пока не узнал Спиридона. Когда он причалил к берегу, Евдоким помог ему вытащить из воды лодку. Собака выпрыгнула из нее и закрутилась у ног Спиридона.

— Тебе привез,— сказал Шишкин, показывая глазами на пса.

— Соседи отдали, кормить нечем.

Канунников посмотрел на собаку. Она показалась ему красивой. Здоровый лохматый пес с широкой грудью и маленькими, словно у волка, ушами.

— Как звать? — спросил Евдоким.

— Буяном.

Услышав свою кличку, собака вильнула хвостом. Спиридон достал из лодки ружье, чему очень удивился Канунников, мешок с вещами, и они направились в избу.

— Порыбачить приехал,— сказал Шишкин,— да пострелять немного. Утки-то есть?

— Летают.

Снаряженных патронов у Шишкина не было, зато он привез с собой порох и дробь. И щедро поделился всем этим с Канунниковым. Евдоким любил охоту. Ему нравились уже сами приготовления к ней. Он никогда не выбрасывал старые, негодные даже на подшивку, валенки. В свободное время вырубал из них пыжи. Также аккуратно хранились у него и гильзы. Берданка не шибко бережет их. Когда впопыхах передергиваешь затвор, гильза может улететь на несколько метров. Но Евдоким подбирал каждую. Особенно дорожил Канунников порохом, достать который в последнее время стало невозможно. У Евдокима было фунта четыре пороха, оставшегося с давних времен. Расходовал он его очень бережно. Вот почему так обрадовался, когда Спиридон предложил этот ценнейший охотничий провиант из своих запасов. Евдоким достал гильзы, дробь, которую катал из свинца между двух сквородок, и они занялись снаряжением патронов.

— Сеять-то нонче будете? — спросил Канунников.

— А то как же,— откликнулся Спиридон..

— А где зерно взяли?

— Омутянские сто пудов дали. Да в своих сусеках поскребли. Я два мешка отвез, смолоть не успел. Будем сеять!

Евдоким промолчал. Ему казалось, что пожар приведет к развалу колхоза, а он, наоборот, сплотил людей. Даже соседи, с которыми у них летом шла тяжба из-за покосов, и те помогли.

— А как колхоз за зерно рассчитываться будет?

— Осенью, опосля страды.

— Тебе за два мешка сколь дадут?

— Два и дадут.

— Махнул шило на мыло.

Евдоким не понимал, как можно отдать в колхоз пшеницу, когда у самого семеро по лавкам сидят. Тем более что никакого приварка с этого не будет. На охоту мужики выехали, когда небо на востоке еще только начинало сереть. Вниз по Чалышу за поворотом реки была протока, в которую Евдоким решил поставить фитиль. Полая вода затопила прибрежные тальники, и они дрожали под ее напором. Река, мелкие ручьи и ближние озера слились воедино. Евдоким повернул лодку прямо в тальники, и она нырнула в кусты.

— Надо вырубить тычки,— сказал он.

Канунников вывел лодку в протоку. Они проплыли по ней с полверсты, пока не открылось озеро. В устье протоки Евдоким поставил фитиль.

— Уток-то не видать,— сказал Спиридон.

— Увидим,— проговорил Евдоким,— никуда они не денутся.

Охотники сделали скрадки в разных концах озера. Евдоким еще не успел как следует устроиться в нем, а Спиридон уже выстрелил, зашлепал по воде, и в руках у него оказалась утка. Канунников поудобнее расположился в скрадке и стал ждать. Но место оказалось неудачным. Утки летели на Спиридона. Тот выстрелил уже раз пять, а Евдоким все сидел в томительном ожидании. Первая утка села к его скрадку почти через час. Он прицелился и выстрелил. Утка захлопала крыльями, закружилась на одном месте, опустив голову в воду. Евдоким понял, что ранил ее смертельно. Он зашел в воду, взял утку за крылья. Дробина попала ей в голову.

После этого наступило затишье. Он ждал уток часа полтора. Наконец, к чучелам сели две утки. Он стал ждать, когда они сплывутся вместе, чтобы их можно было снять одним выстрелом, но утки, наоборот, поплыли в разные стороны. Евдоким выстрелил В селезня. Тот взлетел и снова упал на воду. Солнце поднялось совсем высоко, и перелет прекратился. Евдоким взял двух убитых уток и пошел к Спиридону. Тот оказался удачливее, его трофеи — двенадцать селезней.

— Не расстраивайся,— сказал Спиридон,— завтра добудешь больше.

Они пообедали, собрали ворох сухой прошлогодней травы и легли на него отдыхать. После полудня снова расселись по своим скрадкам. На этот раз охота у Канунникова была удачнее. Но Спиридон опять обошел его. Заночевали они у костра на берегу озера. Отстреляли, утреннюю зорьку и поехали проверять фитиль. За сутки вода заметно прибыла. Это было видно по тычкам, к которым они привязали рыболовную снасть. Евдоким решил приподнять конец фитиля и забросить его в лодку. Но сделать это ему не удалось, не хватило сил. Вода около лодки пенилась и бурлила, и Спиридон с удивлением таращил на нее глаза: столько рыбы в одной снасти он не видел ни разу.

— Чего смотришь? — крикнул Евдоким,— Помоги лучше.

Спиридон ухватился руками за тычку, и они вдвоем стали тащить фитиль в лодку. Но он не поддавался. Шишкин наступил ногой на борт, взялся за конец фитиля и с силой дернул его вверх. Лодка резко качнулась— и незадачливый рыбак вылетел за борт вместе со снастью. Вынырнув, он несколько раз судорожно глотнул воздух и поплыл не к лодке, в которой стоял Евдоким, а к берегу. Канунников отпустил фитиль, сел за весла и направился вслед за напарником. Спиридон опрометью выскочил на берег и, приплясывая, стал снимать с себя одежду. Его трясло мелкой дрожью. Прилипшее к телу белье не поддавалось, и Шишкин громко бранился. Наконец ему удалось стянуть рубаху. Он выжал ее и повесил на куст. Канунников натаскал хвороста, разжег костер. Свернул цигарку, прикурил ее от уголька и протянул Спиридону:

— Покури, быстрее согреешься.

Спиридон все еще дрожал, держа над огнем кальсоны.

— И угораздило же меня,— сокрушался он.

— А рыбы поймали пудов десять.

Когда Спиридон немного обсох, они снова поплыли к фитилю. Отвязав крылья, они отбуксировали фитиль на мелководье. Только тогда его удалось перебросить в лодку.

— Добра-то сколько,— протянул Спиридон.— Весь колхоз прокормить можно.

Лодка осела под тяжестью добычи. На весла сел Спиридон, так легче было согреться. Евдоким по-хозяйски расположился на корме. В эти минуты жизнь казалась ему удивительно прекрасной. Он чувствовал себя богатым. Свернув самокрутку, он закурил и, наслаждаясь затяжками, изредка поглядывал на Спиридона. Тот греб, качаясь на сиденье, словно маятник, и все не спускал глаз с улова. Так и добрались они, каждый со своими мыслями, до дома Канунникова. Наталья, увидев Спиридона, всплеснула руками.

— Господи, да ты небось искупался? — спросила она.

Он улыбнулся, словно купанье доставило ему удовольствие. У Спиридона тоже было хорошее настроение.

— Пойдем в избу, чаю попьешь,— предложила Наталья.

Шишкина удивило, что привезенная им собака уже по-хозяйски лежала у крыльца. Она даже не поднялась, когда он поравнялся с ней, а лишь проводила его взглядом. Видимо, ей понравился новый дом и особенно хозяйка.

— Рыбу-то как делить будем? — спросил Спиридон Евдокима, когда они спустились к лодкам.

— Бери, сколь хошь. Шук всех забирай. Язей я повялю, а щук мне девать некуда. — Заелся ты. Щуку за рыбу не считаешь.

— Заедаться мне жизнь не дает,— ответил Канунников.

Наталья принесла Спиридону на дорогу лепешку и вареную утку. Тот сунул это добро в шапку и положил в нос лодки. Евдоким подал ему весла, подождал, пока он вставит их в уключины, и оттолкнул лодку. На другой день по Чалышу прошел первый катер. Его тарахтенье Евдоким услышал задолго до того, как он появился на плесе перед окном дома. Чалыш извилист, и гул катера то удалялся, то становился отчетливее. Канунников вдруг ощутил, что ему стало немного не по себе: в такую глушь забился, ушел от всех, а теперь, выходит, что его дом оказался на главной дороге. Евдоким не ожидал, что катер пристанет к его берегу. Ему казалось, что он уже прошел мимо, но тот вдруг сбавил ход и, медленно постукивая железом в брюхе, направился к берегу. На палубе его стоял человек в брезентовом плаще. С катера уже спустили трап, и, пока Евдоким шел к реке, незнакомец в парусиновом плаще и с ним еще один человек сошли на берег. Они вежливо поздоровались. Человек в парусиновом плаще назвал себя Овсянниковым, второй оказался капитаном катера.

— Чей это дом? — спросил Овсянников, показывая на избу.

— Как чей? Мой,— удивился тот.

— Луговского колхоза, что ли?

— Да нет, мой,— повторил Евдоким.

— А ты что, не колхозник?

— Пока нет,-— уклончиво ответил Канунников.

— Выходит, единоличник. .

— Выходит, так.

— Ну тогда показывай, какой дом ты себе отгрохал. Не возражаешь?

Евдоким повел приезжих в избу. Овсянников вежливо поздоровался с Натальей, внимательно, как в свое время председатель луговского колхоза Зиновьев, осмотрел жилье.

— Неплохо устроился,— сказал он.

— Только вот как ты с колхозом уживаешься? Выселять тебя не пробовали?

— Бригаду рыбопромышленную хотят сделать,— ответил Евдоким,— и меня — бригадиром.

Овсянников заметил:

— Я ведь не бескорыстно тебя обо всем расспрашиваю. По Чалышу через несколько дней первый пароход пойдет. Повезет в колхозы технику, горючее, селенное зерно тем, у кого его нет. Нам надо реку обустраивать. Бакенщики требуются, много бакенщиков. Могли бы и тебе работу найти. Дом твой стоит удобно — на главной дороге.

— Я не знаю,— сказал Евдоким и посмотрел на Наталью.

Та сидела на кровати, держа на руках сына. Овсянников понравился ей вежливостью и тем, что держал себя с ними на равных.

— Большое дело начинается в Причалышье,— продолжал Овсянников.— Судоходство здесь всю жизнь перевернет, колхозы на ноги поднимет. Завтра же езжай к Зиновьеву. Если у него с бригадой ничего не получается, иди к нам в бакенщики. Впрочем, я с ним еще сегодня поговорю.

Утром Евдоким отправился в Луговое. По реке до села было верст пятнадцать, но лежало оно против течения, и грести приходилось долго. В половодье течение было особенно сильным. Часа через два у Канунникова устала спина. Он пристал к берегу, прошелся по земле, разминая затекшие ноги. Сквозь высохшую прошлогоднюю траву кое-где начала пробиваться молодая зеленая травка. На краю маленькой ложбинки, заполненной талой водой, желтело несколько цветков. Евдоким удивился столь раннему цветению болотного растения и поду-' мал о том, что для крестьянина наступает самое горячее время. В колхозах, наверное, вовсю готовятся к севу. Он свернул цигарку, закурил и присел на нос лодки. Весеннее солнце карабкалось к поднебесью, щедро рассыпая тепло.

Канунникову вспомнилась Олениха. В деревенских скворечниках скворцы в это время уже сидели на гнездах. Они совсем не боялись людей. Словно домашние птицы, ходили за плугом, собирали червей и личинок насекомых на вывернутых пластах чернозема. В душе Евдокима шевельнулась тоска по прежнему, по такой устроенной, размеренной и ясной жизни. Огромная буря, пронесшаяся над страной, бросила его в водоворот, и вместо Оленихи он оказался на берегу Чалыша... В Луговое он приехал в полдень. Проходя мимо сгоревшего амбара, удивился, что его до сих пор не отстроили. Обгоревшие бревна и черные угли лежали здесь так же, как и месяц назад. В конторе Евдоким застал только пожилую женщину, как он понял, сторожиху.

— Никого нету,— сказала она.— Счетовод уехал в Усть-Чалыш, Зиновьев ушел в кузню.

На небольшой поляне перед кузней стояли конные грабли, несколько плугов, валялись сломанные железные колеса, металлический инвентарь, ждущий ремонта. Дверь была открыта, и Евдоким шагнул через порог. В темном, после солнца, помещении, приглядевшись, он увидел только одного человека в длинном, почти до пола кожаном фартуке.

— Зиновьева не видел? — спросил Евдоким.

— Скоро придет,— ответил кузнец.

— Подожди, коли шибко надо Ты из Омутянки?

— Нет, я один живу.

— А, на Чалыше-то? Слыхал, слыхал.

Канунников подумал, что сейчас он начнет спрашивать, почему да зачем поселился там. Но вместо этого кузнец сказал:

— Кувалду держать можешь?

— Держал когда-то.

— Возьми, постучи-ка.

Евдоким взял кувалду в руки, кузнец вытащил из горна раскаленную железяку и положил на наковальню.

— Бей,— приказал он и стал молотком показывать место, по которому надо бить.

Евдоким сначала несмело, потом все азартнее начал стучать по заготовке. Кузнец поворачивал ее то одним, то другим боком, и на глазах Евдокима кусок железа стал принимать форму тележной оси. Когда заготовка приобрела вид готового изделия, кузнец вместо молотка взял в руки рубило и они подровняли концы оси.

— Теперь отдохни,— сказал кузнец, сунул заготовку в горн и стал качать мех.

Евдоким утер рукавом пот. Кузнец свернул цигарку, взял щипцами из горна уголь, прикурил. Посмотрел заготовку. Конец ее светился алым светом. Он положил ее над отверстием в наковальне и приставил к концу заготовки бородок.

— Бей,— снова приказал он.

Кузнец осмотрел отверстие, пробитое в тележной оси, и сунул заготовку в горн вторым концом. Канунников благоговейно стоял рядом, удовлетворенный тем, что всего за несколько минут своими руками из бесформенного куска железа сделал необходимую для крестьянина вещь. Когда пробивали в оси второе отверстие, зашел Зиновьев. Евдоким обернулся и проговорил:

— Я тебя жду.

— А я думал, ты уже молотобойцем устроился.

— Степана на минуту домой отпустил, вот и попросил его постукать немного,— ответил за Канунникова кузнец.

— Железа вам сейчас привезут,— сказал Зиновьев.

— Теперь душа винтом, а чтобы к завтрашнему дню плуги были готовы. Даже если всю ночь работать придется. Ну пошли, если ко мне,— обратился он к Евдокиму.

Шли молча, председатель был занят своими мыслями. И только когда зашли в контору и Зиновьев сел за свой стол, он задал вопрос:

— С чем приехал?

— Насчет рыбалки говорил, помнишь?

— Как не помнить,— ответил Зиновьев.

— Только не до рыбы мне сейчас. Посевная на носу, а семян не хватает. Техника еще не вся отремонтирована. Иди к нам молотобойцем. Ты мужик здоровый, у тебя получается.

Работать в кузне не входило в планы Евдокима. Он не привык, да и по складу характера не мог подчиняться кому бы то ни было. Во время посевной или осенней страды он работал до изнеможения, но то был труд на его собственном поле. Канунников знал: все, что заработает, останется ему. Рыбалка давала хотя бы видимость свободы. В кузне же нужно было с утра до вечера стоять у прокопченного горна. Канунников опустил голову и ничего не ответил.

— Ну коли так, прощай,— сказал Зиновьев.

— Прощевайте,— ответил Евдоким.

— Попозже, может, что и решим,— проговорил Зиновьев, когда Канунников уже взялся за скобку двери,— а сейчас пока живи, мы тебя с земли не гоним.

Прежде чем уехать домой, Евдоким решил зайти к Спиридону. Но того дома не оказалось, уехал на пашню оборудовать стан. Течение отнесло Евдокима на середину Чалыша. Перед ним открылось залитое весенним солнцем Луговое. Село протянулось вдоль берега на целую версту. Занятое своими делами, оно отмахнулось от Евдокима. В его душе скопилась горечь. Он начал понимать всю неопределенность своего положения. Остаться единоличником ему не удастся, в колхоз он не желал. А он будто не замечает этого, распахивает землю, сколачивает маленькое хозяйство. Надо менять и уклад жизни, и убеждения, но он словно внутренне оцепенел, у него не хватало сил до конца осознать окружающие перемены, перешагнуть через самого себя.

Из оцепенения его вывел крик гусей. Евдоким поднял голову и увидел их в двадцати саженях от себя. Они вынырнули из-за поворота реки и очутились почти у самой лодки. Но, заметив человека, осторожные птицы тут же отвернули в сторону и стали забирать круто вверх. Канунников проводил их взглядом и еще раз подумал о том, какие богатые здесь места. Почему-то вспомнился осетр, который в прошлом году поранил ему руку. Евдоким поднес левую ладонь к лицу, посмотрел на шрам, подвигал пальцем. Пойдет вода на спад, опять начнут попадаться осетры. К дому Канунников подъехал, когда солнце уже садилось за реку. На берегу, как изваяние, сидела собака, подаренная Спиридоном.

— Буян, Буян,— закричал Евдоким, и она скатилась по крутому склону к воде, завиляла хвостом. Канунников потрепал ее по голове, вытащил лодку на песок и пошел в дом. Наталья ждала его. На печке, прикрытый деревянной крышкой, стоял чугунок с похлебкой.

— Есть, поди, хочешь? — спросила она и стала накрывать на стол.

Наталье не терпелось узнать результат его поездки, но она решила подождать, пока он расскажет обо всем сам. Однако Евдоким словно не замечал ее нетерпения. Он неторопливо отщипывал от лепешки небольшие кусочки, не спеша пережевывал их. Наконец она спросила:

— Ну и что там тебе сказали?

— Ничего хорошего. Рыбалка Зиновьеву не нужна, он севом занят. Молотобойцем предложил.

— И что ты ответил?

— Сказал, что подумаю,— соврал Евдоким.

— А может, нам уехать отсюда? В Олениху вернулись бы, там все же свои.

Канунников однажды уже думал об Оленихе. Конечно, жить там интересней, чем здесь. Но чем он будет там заниматься? Вернуться в Олениху — значит признать полное поражение единоличной жизни. А он все еще. верил в ее возможность.

— Нет, мать, в Олениху нам путь заказан,— с тяжелым вздохом сказал Евдоким.— Поживем здесь, посмотрим, что выйдет.

Спать легли каждый со своей думой. Евдоким долго не мог сомкнуть глаз. Смотрел в потолок, ворочался. Наталья тоже. В течение ночи несколько раз плакал сын, и она вставала к нему. Сон пришел к ним только перед утрой. Проснулись они от собачьего лая. Было уже совсем светло, за окном широко, вполнеба, светилась заря. Евдоким встал с кровати, подошел к окну. Собака с рычанием металась по берегу, то отступая, то бросаясь вперед. Очевидно, кто-то чужой ходил около лодки. Евдоким начал натягивать штаны, чтобы сходить к реке, проведать в чем дело, но в это время на берегу показался человек. Он сразу узнал в нем Гошку Гнедых. Тот держал в руке весло и не спускал глаз с собаки.

— Гошка приехал,— сказал Евдоким, и Наталья тут же соскочила с кровати.

— Сюда идет, встречать придется.

— Убьет он тебя,— испуганно прошептала Наталья. — Тогда не убил, сейчас убьет.

— Ты про тогдашнее молчи, может, и не он стрелял.

Он отошел от окна, достал с печи берданку, зарядил ее и положил под одеяло. Проснулся и заплакал сын. Растрепанная Наталья взяла его на руки, стала качать. Евдоким выглянул в окно. Рядом с Гошкой появился еще один человек. Отбиваясь от наседавшей собаки, они направились к дому.

— Накинь на себя что-нибудь,— бросил жене Евдоким.

— Гостей встречать надо, а то подумают, что боюсь,

Он вышел на крыльцо. Собака, почувствовав подмогу, еще яростнее набросилась на незнакомцев. Евдоким прикрикнул на нее, и она, рыча и скаля зубы, остановилась у крыльца.

— Ну и кобеля же ты завел,— сказал Гошка вместо приветствия.

— Подержал бы хоть, а то в дом не пропустит.

— Проходите,— после паузы произнес Канунников.

Гошка, а вслед за ним и его приятель прошмыгнули в открытую дверь. Гнедых сразу же увидел Наталью. Он остановился у порога и окинул ее долгим и внимательным взглядом. Потом тихим, немного дрогнувшим голосом произнес:

— Здравствуй, Наташа. Дите уже у вас. Сын, дочь?

— Сын,— сказала она и отодвинулась от кровати, к которой подошел Евдоким.

— Мы с Евдокимом в Усть-Чалыше встречались. Узнал, что вы тут живете, решил заехать. Вторые сутки гребем с Федором без отдыха.

Наталья посмотрела на Гошкиного приятеля. Он был старше Гнедых, под глазами у него уже резко обозначились мешки,- лоб пересекли глубокие морщины. На заросших, давно не бритых щеках пробивалась седина, глаза от бессонницы покраснели.

— Отдохнуть пустите? — спросил Гошка.

Евдоким внимательно наблюдал за непрошеными гостями. Тон разговора их, манера поведения говорили о том, что никаких дурных замыслов против него они не имеют. На чалышский берег их занес случайный ветер или темные дела. Но о них они ему все равно не расскажут. Евдоким сходил за дровами и растопил печь. Федор подмигнул Гошке, и тот попросил Канунникова проводить его до лодки.

— Сходи один, кобеля я подержу,— сказал Евдоким, которому не хотелось оставлять Наталью одну в доме.

Гошка сходил на берег и принес бутылку водки. Пришлось ставить закуску. Канунников положил на стол малосольных ельцов и вяленого язя. Наталья вылила из чугунка в чашку вчерашний разогретый суп. Гости жадно глядели на еду. Гошка даже сглотнул слюнш Федор взял у него из рук бутылку, разлил водку по кружкам.

— За встречу,— сказал Гошка, выпил залпом и поставил кружку на стол.

— А ты чего не пьешь?—обратился он к Евдокиму.— Или не рад?

Канунников не спеша очистил ельца, потом выпил. Федор с Гошкой, торопливо швыркая, ели похлебку.

— Так и живешь бобылем? — спросила Наталья, покачивая на руках сына.

— Вот уляжется немного смута — женюсь,— ответил Гнедых, и было непонятно, говорит он это всерьез или шутит.

— Так ведь улеглась, вроде. Война закончилась...

— Чего же тогда вы сюда забрались?

— Мы для антиресу. — Поспали бы мы сейчас,— перевел разговор на другую тему Гошка.— Без отдыха до Усть-Чалыша не доехать.

Евдоким обратил внимание, как зыркнул на него Федор, и понял, что Гошка сболтнул что-то лишнее. Наталья сняла со стены одежонку, постелила гостям на полу у самой печки. Они тут же направились к постели.

— Народу у тебя много бывает? — спросил Канунникова

Федор, разматывая портянки.

— Кто сюда поедет?

— Ну вот мы же приехали,— сказал Федор и стал устраиваться на постели.

Гошка уже лежал у печки с закрытыми глазами. Сон гостей был тревожным. Федор несколько раз стонал долгим протяжным стоном. Но усталость их была настолько велика, что они не проснулись даже тогда, когда заплакал ребенок. Часа через три Евдоким услышал отдаленный стук мотора. Он понял, что это возвращается катер. Он сел у стола на лавку, стал скручивать цигарку. Федор зашевелился. Открыл один глаз, долго и пристально смотрел на Евдокима, потом подскочил и заорал:

— Катер идет!

Гошка вскочил с постели, налетел грудью на стол, стукнулся лицом о раму. В его руках уже был сапог, он стал натягивать его на босую ногу. Но, вспомнив о портянках, кинулся к печке.

— Чего ты шеборшишься? Сядь и надень сапоги! — строго приказал Гошке пришедший в себя Федор.

И тут же спросил у Евдокима:

— Катер пристанет?

— Прошлый раз приставал.

— Не надо, чтобы нас видели. Мы уйдем, а потом вернемся.

— А лодка? — спросил Евдоким.

— Вот черт. Придумай что-нибудь. Скажи, что из Лугового.

Федор постоял у порога, подождал, пока Гошка наденет сапоги, и они вышли из избы. Обошли плетенную из прутьев стайку, в которой Евдоким держал корову, и торопливо направились к забоке. Катер уже разворачивался против течения, чтобы пристать к берегу, и Евдоким вышел его встречать. На палубе, как и в прошлый раз, стоял Овсянников в своем парусиновом дождевике.

— Удивился, что рано возвращаемся? — спросил он, когда они поздоровались.— Дела торопят. Весна, дорог нету. А у колхозов к началу посевной должно быть все, что им необходимо.

Евдоким ничего не ответил, ждал, что скажет дальше представитель пароходства. Однако вместо продолжения делового разговора тот неожиданно предложил пообедать.

— Давай к нам в каюту, там уже все готово,— сказал он.

Канунников в нерешительности стоял на палубе.

— Пошли, пошли,— повторил Овсянников.— Там поговорим.

Евдоким спустился в каюту. На судне он был первый раз, поэтому на все смотрел с интересом. В каюте были две двухъярусные кровати, стол, железная печка. На иллюминаторах висели цветные ситцевые занавесочки, придававшие помещению особый уют. Обед у Овсянникова был скромным. Хозяин катера высыпал из чугунка в железную чашку картошку в мундирах, поставил баночку с крупной солью и бидон молока. Видимо, катер останавливался в Луговом. В каюту, грохоча сапогами по железным ступенькам, скатились капитан с мотористом и палубным матросом.

— Может, рыбки принести? — оглядывая стол, осторожно произнес Евдоким.— Надысь елец хорошо попался, уже усолел.

Капитан вопросительно посмотрел на Овсянникова. Тот взял в руки горячую картошку, покатал ее на ладонях и сказал:

— Пусть Мишка сходит.

Белобрысый матрос с белыми, выцветшими ресницами опрометью кинулся из каюты.

— Ведерко захвати!—уже вдогонку крикнул ему Овсянников.

Кованые сапоги застучали по железу палубы, слышно было, как под тяжестью матроса заскрипел трап. Через минуту палуба загремела снова и Мишка показался в дверях каюты. В руках у него было полное ведро соленых ельцов. Мужики молча приступили к еде. Канунников все ждал начала разговора. Ведь пригласили его сюда не для, того, чтобы составить этим людям застольную компанию. Из головы не выходили Гошка с Федором. Если они напакостили где-то, к ответу могут привлечь и Евдокима. Скажут — укрывает преступников. Он скользил взглядом по лицам людей, сидевших с ним за столом. Команда, казалось, настолько увлеклась обедом, что не замечала присутствующего здесь постороннего человека. Между тем ни к картошке, ни к рыбе Евдоким не притронулся. Это заметил лишь Овсянников.

— Ты чего не ешь? — спросил он,— Бери картошку. Она у нас не хуже твоей рыбы.

Овсянников достал из чашки картошку, положил перед Евдокимом. Очистил себе, разрезал ее на ломтики, посыпал солью.

— Бакенщика на этом месте хотим посадить,— продолжил Овсянников.

Евдоким, будто не слыша о чем идет речь, достал кисет и начал скручивать цигарку, нарочито тщательно слюнить бумажку. Если возьмут в бакенщики, промелькнула мысль, значит, ни Зиновьев, никто другой уже не смогут стронуть его отсюда.

— Чего молчишь? — в упор глядя на него, спросил Овсянников.

- Не молчу — думаю.

— Негоже мне единоличника прикрывать, но выхода нету. Пока найдем человека, привезем сюда, обустроим, потеряем время. А оно сейчас дороже золота. Утешаю себя тем, что хоть какую-то пользу государству приносить будешь.

Последняя фраза задела больное место в душе Евдокима. Неопределенность положения терзала его все больше. Особенно часто он стал задумываться над этим после поездки в Луговое. Он уже начал понимать, что одинокая жизнь на берегу — лишь отсрочка выбора, который надлежало сделать. Сейчас Овсянников щедро протягивал ему руку помощи.

— Что делать надо? — спросил Евдоким.

— Дел много. Постоянно следить за глубиной реки, каждый день зажигать и гасить бакены, когда надо., переставлять их с места на место. Главная задача, чтобы пароход не сел на мель. За это можно в тюрьму пойти.

— Меня пугать не надо,— произнес Евдоким,— я пуганый.

— Я не пугаю, я подчеркиваю, насколько это ответственно. Глубину на перекатах надо начинать мерить сегодня. Там, где мелко, воткнешь тычку. На конец пучок сухой травы привяжешь. Чтоб видно было — пароходу с баржей соваться сюда нельзя. Наименьшая глубина — полторы сажени. Начнет вода падать — будешь переставлять тычки. Фарватер — главное русло значит — должен быть обозначен точно. Через несколько дней придет обстановочный катер, привезут тебе бакены, керосин. Тогда объяснят все еще подробнее.

— Тут вроде и объяснять нечего.

— Ты мужик смекалистый. Я о тебе с Зиновьевым говорил. Чья это лодка лежит? — и Овсянников кивнул головой на иллюминатор.

— Моя,

— У тебя ведь одна была?

— А вторая-то,— прикинулся непонимающим Евдоким, и в душе его снова проснулось гадкое, давящее чувство неуверенности в себе.— Знакомый из Лугового поохотиться приехал.— И Канунников понял, что этим ответом он сжег все мосты для своего, отступления.

Но Овсянников не стал больше задавать вопросов. Вскоре катер, тарахтя, отвалил от берега. На прощание Овсянников еще раз сказал Евдокиму, чтобы он как можно быстрее измерил глубину на перекатах и установил тычки. Пароходы должны пойти не сегодня завтра. Проводив катер, Евдоким сел на борт лодки и снова свернул цигарку. Неторопливо высек огонь, прикурил. И уставился на Чалыш, словно только сейчас увидел эту реку. Она дышала неукротимой силой и была неостановима, как день или ночь, как смена времен года. Как новая жизнь, что брала разбег по обе стороны реки. Из кустов показались Гошка с Федором. Увидев их, Евдоким сначала даже оторопел. За размышлениями он совсем забыл о своих гостях.

— Чего этот в дождевике так долго прощался? — спросил Гошка.

— Судоходство на Чалыше открывают. Меня на работу бакенщиком берут,— ответил Евдоким.

— Хотят пшеничку в колхозы по реке завезти,— сказал Федор.— По дорогам-то сейчас не пролезть. Ну а ты? — обратился он к Евдокиму.

— Согласился. Работа неплохая.

Федор высоко поднял брови, смерил Канунникова взглядом и произнес, словно размышляя вслух.

— Обстановку на реке за один день не поставишь. Пароходы по ней пойдут не раньше середины июня.

— Обещают пустить не сегодня завтра,— перебил его Евдоким.

— Торопятся,— покачал головой Гошка и осторожно добавил: — Про нас ничего не спрашивали?

— Откуль им знать, что вы здесь.

Пообедав, гости засобирались в дорогу. Евдоким вышел с ними на берег. Они все так же молча пожали ему руку и, лишь когда выплыли на лодке на середину реки, стали о чем-то оживленно говорить между собой. Наталье очень не понравилось, что Гошка с дружком скрылись, когда к дому подходил катер, а теперь так поспешно уехали. Ее поразило, как изменился Гнедых всего за каких-то два года. Потолстел, обрюзг, кожа на лице посерела, покрылась мелкими морщинами. Наверное, стал много пить, подумала она. Даже сюда приехал с бутылкой.

Пил Гнедых и раньше. Но после перепоя всегда парился в баньке, выгонял похмелье. Был он аккуратен, умел следить за собой. Девки говорили, что после бани он даже мазал лицо сметаной. За это они посмеивались над ним. Но Гошка не обижался. Он переводил такие разговоры в шутку и смеялся не меньше других. Веселый, всегда подтянутый парень нравился оленихинским девчатам. И вот теперь с ним случилась такая перемена. От прежнего лоска не осталось и следа. Нехорошими делами, видать, стал заниматься Гошка, подумала Наталья. Поэтому так убежденно сказала она Евдокиму, что ночью на дороге стрелял в него Гнедых.

— Откуда ты знаешь?

— Не заметил разве, ни разу в глаза тебе не посмотрел?

Евдоким не ответил. За событиями последних дней история эта стала уже забываться. Утром Канунников решил измерить глубину Чалыша на самых опасных перекатах. Вырубил длинный шест, очистил его от коры, через каждую сажень сделал зарубки. Шест был тяжелый, но зато его меньше относило течением. Положив шест в лодку, Евдоким взялся за весла. Мутная весенняя вода торопливо катилась к Оби. От нее веяло холодом. Евдоким налег на весла.

Первый промер предстояло сделать на косе, где Канунников летом ставил переметы. На самой стреже достать шестом дна не удалось. Подумалось, что в половодье мерить глубину — пустое занятие. Но на втором перекате недалеко от берега к июню обычно обнажался песчаный остров. Евдоким ткнул там шестом, глубина составляла ровно сажень. Он отметил про себя, что тут и надо поставить красный бакен. А пока он воткнул на отмели таловую тычку и привязал к ее макушке пучок травы. Вторую такую же тычку установил на берегу. Посмотрел на свою работу и остался доволен: пароходу был указан проход, который ему надлежало пройти в этом месте.

Самым Опасным Евдоким считал перекат, расположенный чуть ниже протоки, в которой они со Спиридоном ставили фитиль. Это была граница его владений на реке, установленная Овсянниковым. Летом в этом месте появлялось несколько песчаных островов. Река была глубокой только у самого берега, ширина фарватера составляла здесь всего саженей тридцать. Евдоким хорошо знал это место, поэтому быстро поставил тычки и тут. Когда он поехал назад, со стороны далеких, различимых только в ясную погоду гор потянуло холодным ветром. По реке побежала рябь, волны застучали о борта лодки. Канунникову подумалось, что может пойти снег. Весна была капризной и неустойчивой. Вчера стоял теплый, почти летний день, а сейчас погода стала как в предзимье. Солнце исчезло, по небу поползли низкие серые тучи.

Евдоким налег на весла. Тихо заскрипели уключины, сильнее застучала о борта лодки вода. И ему впервые подумалось о том, что теперь придется бывать на реке в любую погоду. Вытащив лодку подальше на песок, чтобы ее не хлестало волнами, он зашел в избу. Наталья меняла сыну пеленку. Она слегка повернула голову, скосила на Евдокима глаза.

— Студено,— сказал он и зябко поежился.

— Теперь такая у тебя доля,— проговорила она, взяла сына на руки, села на кровать.

Расстегнув кофту, высвободила тугую грудь, подставила сосок ко рту сына. Тот жадно поймал его губами и, смешно причмокивая, уставился на мать круглыми серыми глазами. Евдоким посмотрел на Наталью, на блаженно сопящего сына и сказал:

— Я тоже хочу есть.

Наталья сказала:-— Рыба в печи стоит, доставай.

Евдоким вдруг вспомнил, как она пела, когда он возвращался с заморного озера, где сачком черпал рыбу. Что-то новое стало появляться в ней. Он внимательно, словно заново открывая ее для себя, посмотрел на жену. В больших синих глазах Натальи светилась теплота. Русые волосы выбились из-под косынки и ниспадали на высокий чистый лоб. Весь ее вид, такой простой и домашний, располагал к доброте, спокойствию, уюту.

— Поеду в другой раз в Усть-Чалыш, привезу тебе полушалок.

— Носить его здесь негде.

Евдоким молча пошел к печке за рыбой. После обеда он решил навести порядок в стайке у коровы. Стайка была временной, сплетенной из прутьев, наскоро обмазанных изнутри глиной. Корову Евдоким привел с собой из Оленихи. Сейчас она стояла в полусумраке стайки, жевала жвачку. Корова должна была отелиться в середине мая и уже почти не давала молока. Евдоким вывел ее на улицу, погладил по крутому вздувшемуся боку, хлопнул по холке:

— Погуляй!

Ему доставляло удовольствие возиться во дворе, задавать корове сено, даже убирать навоз. Кроме коровы он завел бы и поросенка, но его нечем было кормить. Скудного урожая картошки могло самому не хватить до осени. С пшеницей было еще хуже. Но больше всего он. мечтал завести овечек. От них и овчина, и шерсть, так нужная на одежду, и обувь. Однако пока купить их было негде.

Почистив стайку, Канунников долго стоял у дома, смотрел на раскинувшиеся луга. Желтая прошлогодняя трава шелестела от ветра, покачивались голые верхушки ветел. Он окидывал взглядом бескрайнее пространство и думал о том, что все это богатство не используется человеком. Будь его воля, он развел бы здесь стада скота. Построил маслозавод, бойню. На таких дармовых кормах можно размахнуться. Пойма прокормит тысячные табуны. Но он понимал, что воли ему на это не дадут.

А ведь, собственно, что тут особенного? Если у человека лежит душа к скотине, пусть разводит ее, сколько хочет. Все равно трава пропадает даром. Невиданное богатство каждую осень идет под снег, и никому до этого нету дела. Колхозам эту землю не поднять. Они горят вон, как сухие копны. А может, их кто-то специально поджигает? Канунников думал об этом без особой жалости. Он до сих пор не мог представить себя в колхозе. В его голове не умещалось, как могут жить одной семьей работящий, болеющий за землю, человек и бездельник. По его понятию выходило, что работящие будут обрабатывать и кормить тунеядцев. А раз так, то и они в конце концов потеряют интерес к труду, перестанут заботиться о земле. Начнут пустеть тогда деревни, зарастать чертополохом непаханые поля, голод прокатится по стране. Но вернуться к старому будет уже нельзя. Вот почему, решал он, надо жить одному. Тут что заработал, то и съел.

Евдоким тяжело вздохнул, завел корову в стайку, бросил в ясли сена и пошел в избу. Наталья стирала пеленки. Прядь светлых волос, выбившаяся изпод косынки, свесилась вниз, и, когда Наталья наклонялась, она почти касалась воды. Увидев мужа, Наталья выпрямилась, вытерла о передник руки, заправила волосы под косынку.

— Воды не хватило,— сказала она.

Евдоким молча взял деревянное ведро и пошел к реке. Ветер разогнал большую волну, брызги залетали в корму лодки. Евдоким залез в нее, зачерпнул ведром воду. Поставил его на песок и подтянул лодку повыше, чтобы не заливало. Когда он вошел в избу, Наталья попросила его вынести из корыта.

— У баб без работы не засидишься,— беззлобно сказал он, вынес воду, снял полушубок и сел к столу.— На улице падера поднимается.

— Апрель еще,— ответила Наталья,— Снег иногда и в мае бывает.

Евдоким посмотрел в окно и сдвинул брови. Из-за поворота Чалыша показалась лодка. Она шла со стороны Лугового.

— Кого это к нам еще несет? —с удивлением проговорил он. После Тошкиного посещения приезд людей стал пугать Канунникова. Он теперь уже ясно различал в лодке двух человек. Один греб, другой сидел на корме. Лодка была не Тошкина. Та высоко сидела над водой, задирала нос кверху. Когда лодка подплыла метров на двести, в сидевшем на корме человеке Евдоким узнал Спиридона. Определил его по шапке, у которой тот всегда заворачивал уши кверху и не завязывал их. При ходьбе они покачивались как маленькие крылышки. Спутника Спиридона Канунников не знал. Лодка причалила к берегу. Наталья, все так же глядя в окно, сказала:

— Встретил бы. Гости ведь.

Но Евдоким никак не отреагировал на ее слова. Спиридон со спутником уже поднялись на берег. Они о чем-то разговаривали между собой. На плече у Шишкина висело ружье. Спутник Спиридона в правой руке нес черный клеенчатый портфель, левой энергично жестикулировал. Был он молод, но, судя по портфелю,— уже начальник. Причем не меньше чем из Усть-Чалыша. А может, даже из города.

— Привет хозяину,— радостно произнес Спиридон и пожал Евдокиму руку.

Спутник Спиридона тоже протянул руку и коротко бросил: — Крутых.

— Евдоким Канунников,— назвался Евдоким.

Разделись. Спиридон поставил ружье в угол у печки. Евдоким предложил гостям сесть. Крутых оглянулся по сторонам, ища место для портфеля, сел на лавку и поставил его около ноги. Канунников ждал, когда гости начнут разговор. Но те молчали. Наступила неловкая пауза. В это время вошла Наталья. Крутых поднялся. Евдоким удивленно посмотрел на него, тот, улыбнувшись, сказал:

— Забыл кое-что в лодке. Пойду возьму.

Он взял портфель и вышел. Евдокиму показалось, что портфель и этот человек составляют одно целое, потому что Крутых ни на мгновение не расставался с ним.

— Откуда он? — кивнув головой на дверь, спросил Канунников.

— Из города, чекист,— ответил Спиридон.

— Кого же он разыскивает? — удивился Евдоким и посмотрел в окно на шагавшего к берегу чекиста.

У него почему-то сразу заныло под ложечкой.

— Кто его знает,— проговорил Спиридон, доставая кисет.

Крутых шел к лодке и все время смотрел под ноги. В одном месте он нагнулся, что-то подобрал с земли, положил в портфель. Выпрямиля и быстро зашагал к берегу. Евдокиму стало нехорошо. Он начал гадать о том, что могло заинтересовать чекиста на берегу, но так ничего и не мог придумать. Он сам тысячу раз ходил по этой дорожке и был уверен, что никаких предметов, привлекающих внимание, там не было. Может, оставил после себя заметку Гошка, а Евдоким ее просмотрел? Впутываться в историю из-за бывшего односельчанина ему не хотелось. Но и рассказать о Гошке тоже нельзя. Спросят, почему скрыл это от Овсянникова.

— Два дня в Луговом жил,— нарушил молчание Спиридон, кивая головой на окно,— Когда узнал, что я к тебе собрался, напросился ехать.

— Мне от Него скрывать нечего,— проговорил Евдоким.

Заскрипела дверь, и в избу вошел чекист.

— Как звать-то тебя? — обратился к нему Евдоким.

— Можешь звать товарищ Крутых. Я привык к официальностям. Можешь без товарища. А вообще-то меня зовут Владимиром. На службе отвык от имени. Все по должности да по фамилии.

— Фамилия у тебя строгая,— проговорил Евдоким.— А так шибко молод еще. Преступлениев много разоблачил?

— Я не разоблачаю. Я раскрываю. Такова работа.

Он сел на лавку, поставил около себя портфель, вытянул ноги.

— Холодно, ветер насквозь пронизывает.

— Может, есть будете? — спросила Наталья.— Мы уже пообедали, а вы с дороги.

— Есть не хочу,— ответил чекист,— а вот чаю бы выпил.

Наталья поставила на стол кружки, налила чаю, заваренного листом смородины и сушеной малиной. Спиридон придвинулся к столу. Крутых открыл портфель, достал небольшой кусок сахару, ножом расколол его пополам. Одну часть положил в свою кружку, другую отдал Спиридону. Несколько секунд посидел в раздумье, достал кусок сахара побольше, положил на стол.

— Это тебе,— сказал он, повернувшись к Наталье.— Больше за постой платить нечем. Сухим пайком взял, а съесть не успел.

— Ишь ты, вам даже сахар дают,— удивилась Наталья.

— Чтобы не так горько умирать было,— ответил Крутых, и нельзя было понять, шутит он или говорит правду.

— Рано о смерти заботишься,— проговорил Евдоким.— Прежде ведь сам человек пятьдесят на тот свет отправить должен. Иначе что ты за работник.

Крутых смерил его взглядом, задержавшись на широких, обветревших руках Евдокима, неторопливо отхлебнул чаю.

— Если бы мы не отражали наступление контрреволюции,— сказал он тихо, но очень твердо,— советской власти уже не было бы.

Слово контрреволюция он произнес с такой ярой ненавистью, что Евдоким невольно заерзал на скамейке. Ему подумалось: такой не только, не дрогнув, поставит кого-нибудь к стенке, но и сам бросится на дуло. А на вид совсем мальчик, еще раз отметил Евдоким и полез за кисетом. Попив чаю, Спиридон отодвинулся от стола и свернул цигарку.

— За окном-то чо делатся,— сказал он, показывая самокруткой на берег реки.

Над Чалышом летел снег. Но на земле снега не было. Жадно ловя каждый лучик солнца, она уже успела прогреться, и снежинки, едва прикоснувшись к ней, таяли. Желтая прошлогодняя трава намокла, посерела. Мужчины молчали, и это молчание казалось естественным потому, что у каждого из них был свой интерес, и ничто не связывало их вместе. Молчание угнетало лишь Наталью. Приезд чекиста не давал ей покоя, ее разбирало женское любопытство. Наконец она не выдержала и спросила у Крутых:

— Надолго сюда?

— Шишкин домой поедет — и я с ним,— ответил чекист и зевнул.

Ответ не удовлетворил Наталью, но задавать дальнейших вопросов она не стала. Собрала со стола кружки, накрыла полотенцем хлеб.

— Давно здесь живете? — вдруг неожиданно спросил, казалось, уже начавший дремать Крутых.

— Второй год,— ответил за жену Евдоким.

Ему не понравилось, что тот преднамеренно разговаривает только с ней.

— А сюда откуда приехали? — снова спросил Крутых и уставился взглядом на свои сапоги.

Канунников не знал, подозревают ли его в чем-нибудь или просто хотят прощупать, чем живет, но прекрасно понимал, что от него не отстанут, пока не удовлетворят любопытство.

— Из Оленихи,— проговорил Евдоким.— Слышал такую деревню?

— Чем же она тебе не понравилась?

— Названием,— съязвил Евдоким, начавший раздражаться

— По людям не скучаешь?

— Пока нет, все некогда как-то.

Разговор начал переходить в серьезное русло.

— До Омутянки напрямую далеко?

— Верст пятнадцать, однако, будет,— вставил слово молчавший до этого Спиридон.

Крутых резко обернулся к нему, заставляя умолкнуть на полуслове, и снова обратился к Канунникову:

— А ты как думаешь?

— Кто его знает, я летом там не был,— ответил Евдоким.

Крутых перевел взгляд на Наталью, и она опустила глаза, стала теребить передник. Воспользовавшись паузой, снова заговорил Спиридон:

— Я к тебе на охоту приехал. Места тут богатые.

Канунников догадался: Спиридон дает ему понять, что не имеет к чекисту никакого отношения. Дескать, приехали мы вместе, но каждый по своему делу. Снова неловкая пауза. Прервал ее Крутых.

— Гости у вас давно были? — спросил он Евдокима.

Тот даже вздрогнул. Он почему-то ждал разговора на эту тему, но оказался не готов к такой постановке вопроса. Крутых не спрашивал, были ли здесь другие люди. Он в этом не сомневался. Его интересовало, когда они приезжали сюда.

— Позавчерась,— ответил Евдоким.— Катер из пароходства приходил.

— Что они здесь делали?

— Указания давали. Я ведь бакенщиком устраиваюсь.

Крутых не обратил внимания на эти слова. Он, очевидно, уже знал, что на Чалыше открывают судоходство и Евдокима берут на работу. Но, зацепившись за какую-то ниточку, он хотел прояснить для себя некоторые детали.

— Кто на катере приезжал? — снова спросил он.

— Овсянников.

— Он курит или нет, не заметил?

Евдоким удивился этому вопросу. По правде говоря, он и ответить на него не мог. Овсянников не просил у Евдокима махорки, но курит он или нет, этого Канунников не помнил. Поэтому в ответ на вопрос чекиста он только пожал плечами.

— На берег Овсянников выходил?— снова спросил Крутых.

Овсянников на берег не сходил, он это хорошо помнил. Значит — какой-то след оставил Гошка. И зачем он только появился на Чалыше? Теперь вот снова приходится изворачиваться, врать.

— Да разве я помню, сходил, наверно,— простодушно ответил Евдоким.— Ведь он сюда приезжал по делу.

— А куда катер пошел?

— Вниз по Чалышу.

— Значит — вернется дня через три,— произнес Крутых и добавил:— Но это, может, и к лучшему. А кроме Овсянникова никто не приезжал?

— Кому же здесь быть?

— Это тебе лучше знать.

От последних слов Наталью даже передернуло. Все это время она прислушивалась к разговору, и он ей не нравился, как и сам приезд чекиста. А тут еще этот допрос. Ее вдруг взяла злость.

— Чего прицепился к мужику, как банный лист? — искренне возмутилась она.— В нашем доме преступников нету.

— Я этого и не говорил,— отрезал Крутых.

— Знаю я тебя,— решительно пошла в наступление Наталья.— Вот его недавно чуть не убили, так ты об этом не спрашиваешь. Да мало ли кто у нас был. Тебе-то какое дело.

Неожиданная смелость жены удивила Евдокима. Щеки Натальи побледнели, глаза наполнились гневом. Она не понимала, зачем нужно задавать обходные вопросы, когда можно спросить напрямик. Если подозреваешь человека в чем-то, скажи ему об этом. Но у Крутых был свой ход рассуждений. Он приехал по специальному заданию расследовать пожары в Луговом и Ельцовке. Не смотря на молодость, Крутых был очень наблюдательным человеком. Выйдя на улицу, он заметил на земле свежий папиросный окурок, который мог принадежать только приезжему человеку. Ни Евдоким, ни Спиридон папирос не курили. Привыкший не пренебрегать даже самыми незначительными уликами, Крутых решил выяснить историю окурка. Но это почему-то не понравилось хозяйке дома. Зато в пылу гнева она упомянула о любопытном с его точки зрения факте — нападении на Евдокима. Поэтому он тут же спросил о том, кто нападал на Канунникова и где это было. Евдокиму пришлось рассказать о возвращении из УстьЧалыша.

— Чего же ты в милицию не заявил? — выслушав его, спросил Крутых.

— Нужон я милиций, как собаке пятая нога. Ведь я — единоличник.

— Это ты зря,— ответил чекист и внимательно посмотрел на Канунникова.

Ему подумалось, что если бы тот вовремя заявил о случившемся, преступники могли быть задержаны. Но даже если их и не поймали бы, следствие могло иметь дополнительные улики. На этом разговор закончился. Крутых надо было собраться с мыслями, Евдоким же вообще не имел желания продолжать беседу.

Из серых тучек, затянувших небо, продолжал сыпать снег. Противоположный берег Чалыша словно отодвинулся вдаль, стал расплывчатым.

— Вот те и поохотились,— поглядев в окно, произнес Спиридон.— Того и гляди еще отзимок стукнет.

— В падеру вся утка по тихим местам сидит,— ответил Евдоким.— Там ее легче брать.

Но мерзнуть у стылой весенней воды Спиридону не хотелось. Он стал вспоминать весны, похожие на нынешнюю. По его наблюдениям охота в такую погоду всегда была неудачной. У Евдокима накопилось много неотложных дел, и он решил не обращать внимания на гостей. Разложил на столе гильзы, стал снаряжать патроны. Крутых сначала безучастно смотрел на это занятие, затем начал помогать Евдокиму. Он ловко вышибал пистоны из стреляных гильз, умело запыживал патроны. Канунников заметил, что возня с боеприпасами доставляла ему удовольствие. Но чем бы ни занимался Крутых, главным для него была его работа. Запыжив три патрона, он как бы невзначай снова начал расспрашивать Евдокима.

— С порохом-то трудно? — словно между делом обронил он.

— Еще как,— ответил Евдоким.

— А где берешь?

— Жгу остатки от старорежимного времени.

— А у добрых людей разжиться разве нельзя?

— Окромя меня доброго человека во всей округе не сыскать.

— Это почему же?

— Привечаю всех, кто сюда приезжает. Тебя вот — тоже. А коснись самого, приткнуться некуда.

— Ты, я вижу, человек веселый.

Евдоким, не выпуская из рук патрона, исподлобья посмотрел на Крутых. Он видел на своем веку много разных людей и научился распознавать их Безобидные на первый взгляд слова чекиста окончательно убедили его в том, что тот уцепился за какую-то ниточку и теперь, держась за нее, пытается выйти на главную цель. Он понял, что ниточка эта пролегла через его дом. Иначе не оказалось бы здесь молоденького подтянутого чекиста. К тому же весьма неглупого и дотошного, отметил про себя Канунников.

Снег за окном шел густо, и земля постепенно становилась белой. Дул ветер. В такую погоду огромные табуны уток собираются на небольших озерах, защищенных от ветра тальниками. За излучиной Чалыша, чуть ниже переката, находилось одно из таких озер. Оно было мелководным, к осени зарастало густой травой. На нем постоянно кормилась птица. В большую воду озеро соединялось с Чалышом узкой проточкой. Летом она пересыхала. Евдоким хорошо знал это место и хотел утром податься туда. По правде говоря, ни в дичи, ни в рыбе особой нужды у него не было. Да и мокнуть на холодном ветру Евдокиму не доставляло удовольствия. Но его начало угнетать присутствие Крутых. Это пристальное наблюдение давило. Крутых не был назойлив, но его интересовало все. Он внимательно посмотрев даже на пеленку, в которую Наталья заворачивала ребенка.

Несколько раз чекист как бы невзначай зацепил ногой корыто с золой, стоявшее у печки. Зола немного просыпалась на пол. Крутых явно что то искал, и это не мог не заметить наблюдательный Евдоким. Слежка раздражала его, выводила из себя. Вот почему он решил утром уехать на охоту. Но оставлять чекиста в доме вместе с Натальей ему не хотелось. Надо было каким-то образом уехать одному. И он решил сделать это тайно, не разбудив Спиридона. Люди, живущие на природе, встают рано.

Евдоким проснулся до зари, вышел на улицу. Ветер стих. На земле, словно марля, тонкой белой корочкой лежал снег. Лывы подернулись ледком. Густой воздух был наполнен звоном. Охота могла быть хорошей. Когда Евдоким потихоньку вернулся в избу, Спиридон уже сидел на лавке и наворачивал на ногу портянку.

— Тебя-то какая лихоманка подняла?

— Дак ведь пора уж,— откликнулся Шишкин.— Самое время стрелять.

— Кого стрелять?

— Утей, кого же еще.

С полатей свесил голову Крутых, спросил веселым голосом:

— На охоту? — и, не дожидаясь ответа, признался:— А я не охотник. Не понимаю этого и не люблю.

Канунников промолчал. Наталья наскоро собрала на стол. Охотники поели, еще раз проверили котомки с боеприпасами. За весла сел Евдоким. Греб он резкими взмахами, лодка легко двигалась вперед. К озеру они подъехали, когда небо еще только начинало сереть. Из-за кустов доносилось негромкое покрякивание уток, словно они переговаривались между собой. Еще не видя птиц, Евдоким понял, что собралось их здесь много. Он подумал, что охота будет недолгой. Непуганая птица летит прямо на ствол ружья. Охота действительно была короткой. Евдоким и Спиридон в течение двух часов расстреляли все боеприпасы и убили почти сотню уток. Они сложили их в лодку и присели на борт перекурить. Канунников, не произнесший до этого ни одного слова, спросил:

— Мальчонка с наганом где к тебе пристроился?

— В Луговом.

— А пошто он ко мне надумал ехать?

— Кто его знает. Говорят, поджигателев ищет. Тех, кто хлеб спалил.

— А я тут при чем?

— Ни при чем, конечно. Но у сыскных мозги по-своему повернуты.

Евдоким вставил весла в уключины и сел в лодку. Шишкин оттолкнул ее от берега. По истоку выехали в Чалыш. Немного ниже истока находилась узкая проточка, а за ней самый большой чалышский перекат. Позавчера Канунников поставил здесь три вешки, которые показывали судам путь обхода мели. Он особенно тщательно вымерил здесь глубину. Перекат имел особенность; течение било у правого берега, на середине реки находилась отмель. К левому берегу от нее отходили две песчаные косы. Пароход, гоня перед собой волну, мог проскочить одну из них. Но вторая коса была больше первой, и, ткнувшись в нее, судно обязательно должно было попасть в ловушку. Евдоким не знал всех тонкостей лоцманского дела, однако инстинктивно чувствовал особую опасность этого места для парохода.

Он посмотрел на тычки и заметил, что вода немного убыла. Подумал: завтра надо, сплавать сюда и переставить их ближе к берегу. А то, не дай бог, недолго и до беды. Грести против течения на осевшей под тяжестью лодке было нелегко. Не доезжая до излучины, у которой находился второй перекат, на весла пересел Спиридон.

— Ну и наворочали мы утей,— радостно сказал он, перешагивая с кормы через птицу.

— Теперь всю посевную буду с мясом.

Евдоким понимал напарника. Однако сейчас его занимали другие мысли. Он смотрел на реку, на проплывающий берег — и сердце его щемило. Вокруг лодки шла такая же жизнь, как и тысячу лет назад. Евдоким ощущал себя ее неотъемлимой частью, он готов был наслаждаться ею вечно и в тоже время с горечью понимал, что не волен сам распоряжаться собой.Человек живет по особым законам. Он является частицей огромного сообщества и обязан подчиняться правилам, которые его члены придумали сами для себя. Свобода — понятие призрачное. Человек сам хозяин своей судьбы, но он не может жить в стороне от других людей. Как ни пытается это делать Евдоким, у него ничего не выходит. Вот предложили ему стать бакенщиком, и он согласился. А если бы отверг предложение, что тогда? Пришлось бы складывать скарб и ехать на новое место. Но кто покажет ему такую землю, где он мог бы жить в стороне от всех и молча наблюдать за остальными? Или, может, пуститься в бега, как Гошка Гнедых со своим дружком Федором?

При воспоминании о Гошке перед глазами Евдокима сразу же возникло лицо молоденького чекиста, сидящего сейчас в его избе. Евдоким перевел взгляд на Спиридона. Тот греб, раскачиваясь на сиденье, и река, обнимая лодку, с ласковым журчанием пропускала ее вперед. Канунников не испытывал слишком большой привязанности к Спиридону, но тот нравился ему за спокойный и веселый нрав, желание помочь человеку в беде, кого бы это ни касалось. Шишкин не философствовал. Он всегда работал не покладая рук, и в этом была его высшая житейская мудрость. А может, так и надо, подумал Евдоким. Но внутри его тут же что-то восставало, противилось даже самой мысли об этом. Ему нужна была своя идея. Евдоким признавал только тот труд, который доставлял удовольствие и сохранял независимость.

Крутых ждал охотников на берегу. У его ног сидела собака Евдокима. Канунников удивился тому, как быстро чекист подружился с ней. Ведь еще вчера она бросалась на него со злобным лаем. Увидев в лодке добычу, Крутых искренне удивился.

— При такой охоте ни пахать, ни сеять не надо,— развел руки в стороны Крутых. Но тут же добавил:

— В нашей стране животный мир —собственность государства.

Охотники, сопя, втащили лодку на берег, пошли к избе. Чекист молча последовал за ними. Дом дышал жаром. Наталья только что посадила в печь хлеб и теперь прибирала со стола муку. С хлебом было трудно. Наталья пекла его из не сеяной муки, и Крутых обратил внимание на то, как тщательно сметает она со стола каждую белую пылинку.

На кровати в одной распашонке лежал мальчик, смотрел на вошедших круглыми немигающими глазами. Спиридон улыбнулся ему, и тот замахал ручонками, заскал ножками. Губы Евдокима дрогнули, на лице разгладились морщины. Сын стал осознавать окружающий мир, и отец все больше привязывался к нему. Наталья удивилась столь раннему возвращению мужа, она ждала его к ночи.

— Порох сожгли, вот и вернулись,— пояснил он.

Спиридон засобирался домой. На улице становилось все теплее, и он боялся испортить охотничьи трофеи. Да и время было горячее: в колхозе шла подготовка к пахоте. Крутых не стал возражать против отъезда. Он хотел еще раз заглянуть по своим делам в Луговое, повстречаться кое с кем из тамошних мужиков. Поглаживая рукой клеенчатый портфель, чекист окинул взглядом избу, словно хотел что-то прочесть на ее стенах. Но они ничего не могли рассказать ему. Крутых и так узнал здесь немало интересного. Эта поездка была для него очень важной.

Евдоким вышел проводить гостей. Он возразил против равного дележа уток. Взял себе десятка два, остальных отдал Спиридону.

— Не ерепенься. Посчитай, сколь ртов у тебя по полатям.

Спиридон сложил уток в свою лодку, но зато отдал Канунникову порох. Пожимая ладонь Евдокима, Крутых сказал:

— Не получилось у нас разговора. А жаль. Но мы еще встретимся. Будь здоров.

Последняя фраза прозвучала загадочно. Евдоким так и не понял — подозревают его в чем-либо или Крутых просто хотел узнать еще какие-то подробности. После отъезда гостей Канунников ощутил в доме пустоту. Он сел на лавку спиной к столу и стал отрешенно смотреть на дверь. Молчание осторожно нарушила Наталья.

— Приезжий без вас допрос мне устроил,— осторожно обронила она.

Наталья ожидала удивить этим Евдокима, но он спокойно, даже равнодушно произнес:

— Знамо. О чем расспрашивал-то?

— Часто ли приезжают к нам люди, не останавливался ли кто недавно. Ищет кого-то, а кого — не говорит.

— О Гошке не спрашивал?

— Не. И я не говорила. Кто его знает, какими делами он занимается. Зачем нам в них впутываться.

Евдоким с одобрением посмотрел на жену. Рассудительной, изворотливой стала Наталья. Догадливой, не по-бабьи мудрой. Все у нее в меру. Лишнего не скажет. Зато если вставит слово, то вовремя. И промолчит именно в ту минуту, когда нужно.

— Не скучно тебе здесь? Может, нам в село податься?

— Привыкла уже. Когда тебя нет, с сыном разговариваю. А ты дома, вместе на лавке сидим, в окошко смотрим. Скука и проходит.

Евдоким усмехнулся. Вспомнил, как плакала она здесь вначале. Хотя в Оленихе у нее никого не осталось. Отец с матерью померли, брата революция занесла в Воронежскую губернию, в родное село он не вернулся. Евдоким никогда не задумывался — любил ли он свою жену. Но сейчас он остро чувствовал, как дорога и необходима она ему. Человек не может уйти от мира, но семья может заменить ему этот мир, считал он. Семья — это тыл, опираясь на который ты плывешь по волнам жизни. Когда он крепок и. прочен, не боишься смотреть вперед, легче берешь барьеры. Жена была опорой Евдокима. Без Натальи ему не за что было бороться, нечего утверждать. Она занимала ровно половину его мира. Для сына там еще не находилось места, его существование только начинало входить в сознание Канунникова. Он ласково глянул на жену, взял ее узкую руку в свою большую сухую ладонь и положил к себе на колено. Наталья посмотрела на него, вздохнула и тихо проговорила:

— А съездить в деревню хочется. Давно не видела, как люди живут.

— Съездим. И в Луговое, и в Усть-Чалыш...

Продолжение

Источник: https://elibrary.ngonb.ru/catalog/periodica/690/