Все части повести здесь
И когда зацветет багульник... Повесть. Часть 28.
Он упал на землю, лицом вниз, вгрызся в еще прохладную, стылую почву руками, почувствовав пальцами влажную землю. Внезапно кто-то погладил его по волосам. Он поднялся резко – не хотелось показывать кому-то свою слабость.
– Ирина?! А ты чего тут? Чего там вместях с остальными не празднуешь?!
Это действительно была она. В цветастом платье, в черной душегрейке, на голове – светлый платочек, красивое, серьезное ее лицо так близко, кажется, что она сочувствует ему, взгляд такой... пронзающий.
– Да я прогуляться пошла к Камышовой – ответила она – смотрю, тут ты сидишь. Как ты, Алеша?! Пережить такое... Ты уж прости, но ведь слухи пойдут по деревне-то... О жене твоей...
– Пусть болтают – глухо сказал Алексей – поболтают, да перестанут, мне от того не тепло, не холодно.
– Вот даже как?
– Люблю я ее, понимаешь, Ирка, люблю! А она... Она плюет на меня, ей все равно, что я чувствую, ей все равно до того, что я все делаю ради нее и дочки! Я для нее – никто!
– И долго ли ты так мучиться намерен, Алеша?
– Не знаю, Ирка... Хочу, чтобы она меня полюбила... Да только... Как... Столько лет мы вместях, а она холодна, как зимний лед на Камышовой.
Часть 28
Подняться ей помогла Дунька.
– Вставай, Олюшка! Вставай, неча на земле сидеть..
Она встала, совершенно не чувствуя своего тела, земля плыла у нее под ногами, небо кружилось, и по-прежнему вокруг нее стояла такая тишина, что казалось, она уши режет, тишина эта.
На самом деле, все было таким же, как и прежде – никто, кроме собравшихся сельчан не замечал, какая трагедия разворачивается рядом с ними. Также были слышны голоса, музыка, песни, также плясали счастливые люди – тыловые и вернувшиеся с фронта.
Ольга почти пришла в себя и увидела, что остальные разошлись кто куда – остались только Никитка, Алексей, который не смотрел в Ольгину сторону, и верная Дунька.
– Домой поедем – проговорил муж – Дуня, кто обратно желаеть – позови...
– Я тоже домой – ответила Дунька – сейчас покличу, мож, кто еще сподобится...
Обратно ехали молча – каждый думал о своем. Никитка все еще остался в городе, с остальными, некоторые пока домой не собирались, и он обещал всех доставить тогда, когда соберутся, предупредил только, что не допоздна.
Дунька искоса посматривала на Ольгу – она тоже была свидетелем их с Ильей любви, и знала, как та горевала, когда он ушел на фронт. Теперь же... Она не знала, как сама бы поступила в такой ситуации, а тут – молоденькая подруга, узнавшая, что жив ее возлюбленный, да только замужняя уже и при детях. Кроме того, она видела, как оттолкнул ее Илья, и ей было не совсем понятно, почему – то ли из-за того, что не желал больше знаться с дочерью дезертира, то ли потому, что Ольга, не дождавшись его, вышла замуж за его друга, с которым у него что-то случилось во время войны, а что – никто не знал.
Ольга же чувствовала, как уходит из нее жизнь – постепенно, маленькими порциями. Илья жив, да только что это изменит – она-то уже совсем другая, и столько пережила, что не дай Бог никому, кроме того, она замужем за Алексеем, его другом... Ах, что он там сказал? Как назвал его? Почему говорил про то, что Алексей хотел его, Илью, уничтожить? Что произошло меж ними такого, что вмиг их дружба рассыпалась, как дом из зыбкого песка? А ведь были не разлей вода...
Алексея же мучила только одна мысль теперь, и мысль эта была также страшна ему, как и то, что Ольга обнаружила его тайник. А думал он о том, что если Илья расскажет всем, что произошло тогда... его будут презирать... Не будет того почета, уважения и гордости у сельчан, которые они испытывали к нему до момента возвращения Ильи. Когда тот только подошел к ним на вокзале, Алексей успел заметить на его гимнастерке несколько медалей – побольше, чем у него. Его слава героя меркла перед славой тех, кто приходил теперь с войны, и это очень злило и раздражало его, ведь он просто мечтал об этом признании, о том, что все оставшиеся годы на него теперь будут смотреть, как на пример. А оказалось, что примеров таких теперь, после окончания войны, очень много...
Когда подъехали к дому, Дунька соскочила с телеги, подошла к Алексею и погрозила ему кулаком, пристально глядя в глаза. Потом подошла к Ольге.
– Оль... Я не знаю, что сказать тебе, как утешить...
– Не надо, Дуня... Ничем не поможешь...
– Сердце у меня разрывается, на тебя глядючи...
– Жизнь моя, Дуня, кончена...
– Не говори так, у тебя же дочка... Как она жить-то будет? И еще дитя скоро родится...
– Мне все равно...
Дунька только головой покачала. Когда она ушла, Алексей подошел к телеге, сказал жене:
– Пойдем в дом.
И пошел первый, постукивая протезом.
Когда через несколько минут она вошла вслед за ним, он сидел за столом, сжав кулаки. На столе перед ним стояла бутылка самогонки и стакан. Медленным движением он взял эту бутылку, плеснул полный стакан, запрокинув голову, выпил, занюхал рукавом... В образовавшейся тишине его удар кулаком по столу был особенно сильным, и Ольга вздрогнула.
– Мужа позоришь – сказал он медленно – вместо того, чтобы поддержать меня, за ним побежала! Мужняя жена! Вцепилась в него, как клещ, и получила отворот поворот! Не нужна ему оказалась! Вот где позор!
– Не тебе меня стыдить! – звонко заметила Ольга – ничего поведать не хочешь, а? Правда это – то, что он сказал? Что ты его со свету хотел сжить и думал, что он погиб? Ты руку приложил к этому всему? Что натворил, рассказывай?
– Да у него в башке мутится! А ты, дура, веришь всему!
– Я рядом стояла и слышала, что он говорил! То-то же у вас все и разладилось!
– Не знаю я, чего он там себе напридумывал, и с чего взял, что я руку приложил к чему-то там! Может, он с ума сошел после войны – вон, сколько таких по земле ходить! А ты, Ольга, разговор-то не переводи, с больной головы не вали на здоровую! Ты должна была к мужу бежать, да помогать встать, когда я упал после того, как этот супостат толкнул меня! А ты за им кинулась! Да только на смех себя же и подняла – не нужна ему оказалась!
– Не нужна из-за того, что однажды слабость проявила и за такого, как ты, вышла замуж!
Он подскочил со стула, тот упал, гулко грохнув за его спиной. Налил себе еще стакан, опрокинул в разверзнутый широкий рот, закричал так, что задрожали стекла в окнах:
– Да я тебя замуж взял и спас этим от лагеря, иначе погнали бы тебя и братца твоего куды-нибудь дорогу железную строить! А ты мене вместо благодарности ишшо и выговариваешь?! Да ты ноги мне должна мыть и ту воду пить, стерва!
Ольга вздернула подбородок и показала мужу фигу.
– А вот это ты видел? Я же тогда, после истории с отцом, говорила тебе – ни к чему тебе такая слава, Алеша, давай разведемся! Ты мне что тогда сказал? Вспомни все свои слова! И не смей меня отцом попрекать! Ишь, тоже выискался, праведник! Может, напомнить, че в подвале у тебя лежит, и каким путем это нажито? А коли узнаеть кто – рискуешь ведь медалями своими, да честью своей! Потому и трясешься, как хвост собачий! Чем ты лучше тех, кто на войне мародерничал, пользуясь горем людским? И не верю я тебе, что ту шкатулку вы в разрушенном доме нашли! Наверняка по мертвым того золота насобирали!
Услышав такие ее слова, Алексей опешил. Взяв со стола бутылку, он направился к двери, со всего маху пнул ее здоровой ногой, так, что она жалобно скрипнула, и вышел наружу. Ольга услышала, как бряцнули ворота, выглянула в окно – он шел по улице куда-то вниз – и с облегчением вздохнула.
Сейчас ей лучше было побыть одной, и пропустить уже наконец через сердце две новости. Одну хорошую, и одну плохую. Хорошую – то, что Илья вернулся, жив-здоров, плохую – то, что знать ее он не хочет. Что же, она вполне это заслужила, так что ничего странного здесь нет. Наверняка Илья воевал, храбро и самоотверженно, так что заслужил в полной мере те награды. Так зачем ему нужна она? Покрытая позором отца-дезертира, замужем за его другом, который стал врагом и который занимался на войне неизвестно чем, пока остальные воевали... Неизвестно чем – это она про золото, добытое непонятно каким путем.
Нет, не права оказалась молодая цыганка, да и старая опытная Соколиха тоже – вернулся Илья, живой и здоровый, да только нет у них больше дороги друг к другу, и никогда больше не быть им вместе. У нее семья, дети... Как бы она не относилась к мужу, чтобы о нем не узнала – он отец, а отнять отца у детей – самое неблаговидное дело. И она, Ольга, постарается такого не допустить... Алексей... Что Алексей... Он такой, как есть, другого уже и не будет больше, так что жить ей с ним с таким, пока не вырастут детки...
Где же пропадал все это время Илья? Почему не объявился, не написал ей? Неужели трудно было? Неужели он и матери писем не слал, зная, как страдает она от его потери? А ей? Ей-то бы мог черкнуть пару строк о том, что жив-здоров, и она бы знала об этом и не оплакивала его, не ходила к его кресту... Пусть не с ней, но пусть живой... Как же так? Или ему уже тогда было плевать на ее чувства?
...Алексей спустился к Камышовой, ступая неверными заплетающимися ногами и на ходу отпивая глотками из бутылки, которую взял с собой из дома. Он чувствовал себя отвратительно, он видел, что чужой сейчас здесь, в своей деревне. Где-то там, на той улице, на которой жила семья Ильи, раздавались переливы гармошки и радостные крики людей. Казалось, что он даже голоса их различает, и слышит, как они восторгаются и кричат: «Герой!», «Слава достойным бойцам Красной Армии!» и «Молодец!». Услышав это, он снова глотнул из бутылки, склонил хмельную голову на руки, сжал ее так, что сквозь пальцы пробились светлые волосы.
– Я же эту стерву от смерти спас! – сказал громко – когда она там чуть на лугу не замерзла, падла такая! А она мне за это что? Умирать от стыда заставила на потеху публики, за Ильей рванула! Тварь! Тварь!
Он упал на землю, лицом вниз, вгрызся в еще прохладную, стылую почву руками, почувствовав пальцами влажную землю. Внезапно кто-то погладил его по волосам. Он поднялся резко – не хотелось показывать кому-то свою слабость.
– Ирина?! А ты чего тут? Чего там вместях с остальными не празднуешь?!
Это действительно была она. В цветастом платье, в черной душегрейке, на голове – светлый платочек, красивое, серьезное ее лицо так близко, кажется, что она сочувствует ему, взгляд такой... пронзающий.
– Да я прогуляться пошла к Камышовой – ответила она – смотрю, тут ты сидишь. Как ты, Алеша?! Пережить такое... Ты уж прости, но ведь слухи пойдут по деревне-то... О жене твоей...
– Пусть болтают – глухо сказал Алексей – поболтают, да перестанут, мне от того не тепло, не холодно.
– Вот даже как?
– Люблю я ее, понимаешь, Ирка, люблю! А она... Она плюет на меня, ей все равно, что я чувствую, ей все равно до того, что я все делаю ради нее и дочки! Я для нее – никто!
– И долго ли ты так мучиться намерен, Алеша?
– Не знаю, Ирка... Хочу, чтобы она меня полюбила... Да только... Как... Столько лет мы вместях, а она холодна, как зимний лед на Камышовой.
Ирина подняла руку и погладила Алексея по спутаннымм непослушным волосам. Зашептала-заговорила тихо, но так, чтобы он слышал, вкрадчиво, словно бы заговор какой читала:
– Жалко мне тебя, Алешенька, ох, как жалко! Намучаешься ты с ней... Сердце ее все равно другому принадлежать будет, а ты так и будешь страдать, не испытывая радости и любви настоящей в этой жизни... Жалко мне тебя...
Рука ее скользнула по его лицу, он вроде как попытался удержать ее, прижав плечом к своей щеке, но она вырвала свою руку, встала и собралась уходить. Он успел схватить ее за запястье.
– Постой! Не уходи сейчас, Ирка! Муторно мне! Выпей со мной!
Она усмехнулась.
– В этом, Алеша, я тебе не помощник.
Она выпростала руку и пошла прочь, а он еще долго наблюдал за ее стройной, статной фигуркой, которая все удалялась и удалялась от него.
На следующий день вся деревня полнилась слухами о том, что жена Алексея Сидорова, дочь дезертира Прохора Забелина, прятавшегося от войны в подвале, «бежала по всему вокзалу за Ильей Потаповым и вопила, что иерихонская труба. А Ильюшка-то ту стервь от себя оттолкнул, да еще и наподдал ей хорошенько со словами, что она, бесстыжая баба, за мужем вот так должна бежать, а не за ним, свободным мужиком». В общем, когда слухи охватили всю деревню, они разрослись до таких невероятных подробностей, что Ольга только диву давалась. Дунька пыталась было с односельчанами ругаться, что-то доказывать, но все было бесполезно.
– Дунь, да брось ты! – просила ее Ольга – ты же знаешь наших! Чего ты с имя ругаесся, они все равно брехать, да сочинять будуть! Не трать свои силы на ругань...
– А Алешка-то чего говорить? – спрашивала Дунька у подруги.
Та только плечом пожала.
– Он на сеновале нонче ночевал. Напился вчера и устроил концерт мне. Потом из дома ушел и заявился пьяный уже по темнам. Устроился на старом сеновале спать, а седни в город уехал с Григоричем по надобности какой-то. Да и пусть – мне так легче...
– Оля, Оля... Надо тебе с мужем отношения налаживать! Дети ить у вас...
– Я и сама знаю, Дуня – Ольга опустилась на лавку – да тока не знаю я... После того, как Илья вернулся, я будто и не живу даже... Ничего не волнуеть, ничего не хочется...
– Тетка-то Прасковья, мать Ильи, когда пришел он, так себя повела... знаешь... будто знала, что он придеть... На стол че могла, наготовила, сама приоделась, что молодка. Всю улицу позвали в дом праздновать! Она вообще в последнее время словно бы как-то воспряла, я ить видела, будто, знаешь, лицом посветлела...
Ольга рассеянно слушала подругу и думала о том, что ведь и она заметила странности в поведении матери Ильи. Она и смотреть на нее, Ольгу, стала по-другому, и обходить ее стороной и действительно, в последнее время выглядеть стала лучше, словно бы лицо ее... светилось от чего-то... Значит, знала она... И никому, видать, не говорила, чтобы не разнесли по деревне слух... Только вот откуда знала-то?
Ольга почувствовала, что кинулся ей в голову жар. Кроме как из писем, никак по-другому тетка Прасковья не могла бы узнать, что жив Илья. А письма возит Никитка... И Никитка почерк Ильи знает точно, потому как сам сколько раз отдавал Ольге письма, написанные ей Ильей, когда тот только на фронт ушел. Значит, и Никитка тоже знал, да только ей, Ольге, не сказал ничего. Почему? Из-за Алеши? Вот тоже брат называется!
Ольга делала домашние дела, а сама ни о чем не могла думать, кроме как о возвращении Ильи. Вся жизнь ее пошла наперекосяк из-за тех обстоятельств, которые можно было бы считать роковыми. Да что там обстоятельства винить? Каждый сам свою судьбу строит, она же, Ольга, свою не смогла правильно выстроить, так что теперь ей и ответ за это нести. Перед собой, перед детьми своими...
И не обязана была тетка Прасковья сообщать ей о том, что жив ее сын. А вот молчание и скрытность Никитки, родного брата, ее обидела. Ведь знал же, знал, это точно! Тетка Прасковья понятно, почему смолчала – что ей до Ольги, дочери дезертира, она и не поздоровается никогда, если мимо проходит, так, сквозь зубы скажет что-то – и все...
Ольга решила, что обязательно поговорит с Никиткой и выяснит – знал ли он о том, что Илья жив. Не ему было решать – говорить об этом сестре или нет, он ведь не враг ей, а родной брат, должен был сказать. Хотя, с другой стороны, чтобы это изменило – она замужем, у нее ребенок, она дочь отца-дезертира, и совсем не пара Илье. Теперь он это поймет, как поймет и то, что между ними очень много препятствий, а значит, вместе им не быть, чтобы там не говорили гадалки и знахарки.
Похоже, в свое время она выплакала все слезы по Илье, потому что глаза ее были сухими, плакала только душа – о прекрасном прошлом, которое было рядом с ним, и о том будущем, которое могло бы быть, но которого теперь точно никогда не будет.
Когда пришел Никитка, она усадила его поесть, а сама пристально смотрела на брата. То-то он в последнее время глаза прятал, а если и смотрел, то как-то виновато, словно хотел что-то сказать, но не мог.
– Алексея в городе видел – быстро сказал Никитка, жуя кусок хлеба с кислыми щами. Капусты Ольга по осени столько заготовила, что до сих пор ели – просил, чтобы я тебе передал, что они там с Григоричем на ночь останутся. Завтре тока вернутся.
Ольга кивнула, продолжая пристально смотреть на брата. Не выдержав ее молчания, он спросил:
– Оль, а ты че так на меня смотришь? И молчишь? Я опеть че-то не так сделал?
– Никита, скажи, ты знал? Я тебя про Илью спрашиваю. Тетка Прасковья знала точно, что он жив, тут даже сомнений быть не может. Но письма возишь ты, значит, ты знал тоже.
Брат помолчал немного, а потом ответил, не поднимая на Ольгу взгляда:
– Знал.
– А почему же мне ничего не сказал?
Продолжение здесь
Спасибо за то, что Вы рядом со мной и моими героями! Остаюсь всегда Ваша. Муза на Парнасе.
Все текстовые (и не только), материалы, являются собственностью владельца канала «Муза на Парнасе. Интересные истории». Копирование и распространение материалов, а также любое их использование без разрешения автора запрещено. Также запрещено и коммерческое использование данных материалов. Авторские права на все произведения подтверждены платформой проза.ру.