Глава 5. - Негоже девке с чужим мужиком в одной избе ночевать, - сказал Тимофей, переступив порог дома. Он смотрел на Ермила исподлобья и видел в нём преграду, которую наметил легко преодолеть. Тимофей-то теперь староста, прав больше, да и силой не обижен.
- Побойся Бога, Тимофей, девка нынче мать схоронила, как же её одну оставить…
- Так не одна она, забираю к себе…
- Чай, не сундук, чтобы забирать, саму бы её спросить.
Первая глава здесь:
Василиса вошла в избу, после того, как оставила могилку Марфы и вволю наплакавшись, застала Ермила и Тимофея.
- Хватит тебе, Василиса, глаза портить и слёзы лить, собирайся, у меня будешь жить… такое мое слово.
- Да что ты, Тимофей, куда ей? Только сёдни мать схоронили, а ты девку к себе тянешь… не позволю.
- А я тебя и спрашивать не стану. Ты кто? Ермошка – рот гармошка… твое дело – с сохой в обнимку спать, а не девок караулить.
Ермил побагровел и сжал кулаки, хотя с Тимофеем, который был моложе его, не справиться ему.
- Погоди, Тимоха, старостой ты по случаю стал, вот вернется Андрей Иванович, соберем мужиков и решим, как должно быть по правде, а не по твоему указу.
- Я нынче староста, как скажу, так и будет. Не останется Василиса с тобой в одной избе…
Ермил еще что-то хотел сказать, но Василиса остановила его. – Погоди, Ермил Ерофеич, дай слово скажу. Я и правда у тебя не останусь… к Матрёне уйду, которая с Григорием живет, они уже звали… добрые люди не дадут пропасть. А ты, Тимофей, уходи, без тебя решим… и попомни мое слово: никогда к тебе не уйду, не мил ты мне, а если силой возьмешь, руки на себя наложу. Уйди, постылый, жених у меня есть…
Губы Тимофея исказились в злой ухмылке, он даже удивился, услышав отказ Василисы, никогда раньше не видел ее столь упрямой, будто подменили ее. А потом расхохотался так, что борода тряслась от смеха, сел на лавку, хлопнул себя по коленке, тряхнув кудлатой головой, стал смотреть на Василису, будто в первый раз увидел.
- Ай да девка, ай да Василиска, да ты видно горячая будешь, как молодая кобылица…
Он перестал смеяться, встал, подошел к ней и попытался схватить за косу, но получил отпор. Василиса, впилась зубами ему в руку, как разъярённый зверёк. Тимофей закричал – не ожидал получить рану от смирной, на первый взгляд, девки.
Ермил ухватился за Тимофея и стал выталкивать из избы. – Уйди, Тимоха, а то мужиков позову, враз выгонят, скатишься на прежнее место… гнать тебя надо вместе с Катериной… душегубка она и за одно с тобой…
Тимофей опешил, дал слабину. – Кто душегуб? Чего несешь?
- Марфу-то Катерина отравила…
Тимофей выпучил глаза, в которых, как молния, отражалась злость. – Врёшь! Напраслину возводишь, не было такого…
- Погоди, вот вернется Андрей Иванович, выведем вас на чистую воду…
Ермил, наконец, вытолкал Тимофея, и то лишь потому, что тот растерялся от услышанного. Он, конечно, знал, что Катерина та еще змея, но не думал, что душегубкой станет. – Врешь, Марфа сама померла, никто ей не помогал…
- А это мы дознаемся, - пообещал Ермил.
Тимофей прикрыл укушенную руку и процедил сквозь зуба: - Проклятая колотовка… хуже Катьки… дождёшься у меня, не видать тебе Корнева, как пить дать, не видать.
Злой, в разорванной рубахе, он ввалился в избу, как медведь, и почерпнув холодной воды, стал пить громкими глотками. Сел на лавку, положив руки на стол и опустив голову. Был он зол. А злость, как известно, недобрые мысли рождает. Понял Тимофей, что не покорить ему девку Василиску, защитники ей находятся, а главное – сама супротив его, как крепость держится. И понял он, что крепость эту даже осадой не возьмешь.
Вот ведь считал он Марфу препятствием, а нынче нет больше Марфы, некому опекать девку, а все равно не подступишься. И ведь если на рожон полезешь, то Ермил спуску не даст, слово сдержит: подговорит мужиков и скинут его, кончится его власть, которая недолго длилась.
А тут еще про Катерину слухи ходят, вроде как отвар принесла Марфе… неужели Катерина погубила Марфу… непонятно, зачем она ей. «А ежели Катька несла отвар Василисе…» - Тимофея осенила догадка и сразу сказанное Ермилом стало похоже на правду. «Дурная баба, уж коль замарать свою душу чужой погибелью, то с выгодой, - подумал Тимофей, - а у Катьки никакой выгоды ни на копейку.
Тимофей понял, наконец, что строптивая Василиса никогда не придет к нему, а силой девку уводить на глазах у всей деревни – на себя тень бросить. К тому же нет никакой надёжы, что бывший староста Корнев навечно останется в остроге… а вдруг вернётся… Вот тогда Тимофею несдобровать.
Разный народ бродил вдоль Енисея, жмутся люди к реке, там и вода, там и рыба, да и сплавляться по реке можно. И первые деревеньки появлялись в тех местах, где поле сохе поддавалось и сеять можно.
Охотники же в тайге оставались, выискивали зверя, пушнину собирали. Охотой местные в основном занимались, ходили на соболя, на белку, ценный мех припасали. Но появлялись охотник-одиночки из крестьян или служивых людей. И среди них был Ивашка, его еще «соколиным глазом» звали за меткость. Был он одиночка, и жилья у него постоянного не было, где придётся, там и заночует. То избушку соорудит в таёжной глуши, там отсиживается, а если к людям выйдет, то в какой-нибудь деревушке остановится, мехом расплатится, ему на пропитание дадут. Вольный человек, одним словом.
Как на Ивашку выйти, мало кто знал. А вот Тимофей встречался как-то с ним, Ивашка даже помог Тимохе, когда тот от инородцев убегал, спас, считай, что его.
Зная, что Ивашка где-то поблизости бродит, Тимоха отправился на поиски, авось повезёт и наткнётся на меткого охотника.
Идет Тимофей по тайге, сквозь дебри пробирается, заметки на деревьях ставит, чтобы не заплутать, вслушивается в каждый шорох, помнит, что где-то тут Ивашкина тропа. Идти тяжело, снег в тайге поздно тает. Там, на равнинах, почти стаял, а тут еще держится, хватается снежный покров за землю, не торопится уходить.
Слышит Тимоха позади себя смешок, будто кто-то насмехается над ним. Обернулся. А Ивашка за деревом стоит и посмеивается. – Никак снова убёг? – И смотрит на Тимоху узкими глазами, которые у него как угольки, пальцем грозит сквозь смех – Гляди, Тимошка, на хозяина нарвёшься, несдобровать. Заломает медведь мал-мал, - и снова смеётся.
- Ах чертяка, вот ты где, - обрадовался Тимофей, - я как пёс иду по следу, чую, где-то туточки ты.
Ивашка запахнул одежонку, чтобы не поддувало, вмиг серьезным стал. – Чего беспокоишь, какая нужда у тебя?
Тимофей взглянул в его азиатские глаза и подумал, как бы всё обсказать, чтобы поверил охотник. – Сведи меня с инородцами, - попросил Тимофей, - дело есть.
Ивашка глаза прищурил, и своим взглядом будто «ощупывает» Тимоху. – А какая тебе надобность?
- Есть у меня монета царская, на пушнину хочу выменять.
- А какой тебе резон у местных князьков менять, коли я могу тебе пушнину принести?
- Э-ээ, нет, ты по мелкому зверью охотишься, а мне другое надо. Атаман из острога давеча просил добыть меха, уж больно надо ему.
- Ну так заказывай, достану тебе, чего попросишь.
- Так у князя Иренея уже есть то, чего мне надобно… свёл бы ты меня с ним… в долгу не останусь, отблагодарю.
- Эка ты хватил! Иреней с такими смердами как ты не встречается.
Тимоха зло сверкнул глазами, но смолчал, ссориться с Ивашкой ему не резон. – Ну так пусть людишек своих отправит, - Тимофей указал в другую сторону: - Вон к тому ручью пущай приходят завтра… поджидать буду.
- А не боишься? Тебя самого на меха изведут, - Ивашка засмеялся.
- Ладно скалиться, дело говорю. И ты в накладе не останешься.
- Ну как душа пожелает, - согласился охотник, - сведу тебя с одним человеком, приходи сюда вечером, на это же место.
Тимофей и сам не ожидал, что столь быстро договорится и так скоро увидит нужного человека. Он достал припрятанную монету и вручил Ивашке. А еще достал из мешка ломоть и подал ему.
В тот же день украдкой снова пробрался к указанному месту. Надо сказать, что местные племена, крестьяне и служивые люди частенько пересекались и старались избегать столкновений. Торговля делала свое дело, и всё чаще выгодно было торговать или обмениваться, не досаждая друг другу.
Ивашка знал людей с обеих сторон, и можно сказать, умудрялся, в какой-то мере, быть неплохим переговорщиком, ладил и с теми и с другими. Вот и сейчас свёл Тимофея с нужным человеком от князя Иренея, а сам удалился, потому как чужие тайны незачем знать.
Он не слышал, о чем договорились две противоположные стороны, но видно, уговора достигли, хотя трудно было понять друг друга, не имея переводчика.
***
Утром, как только разъяснилось, Тимофей заглянул к Ермилу, но того не было в избе, и, понятное дело, Василисы тоже не было. Обещала уйти к Матрёне – так и сделала. Слоняться без дела у всех на виду Тимоха не хотел, зачем внимание привлекать, мужики и так на него косятся. Афанасий, к тому же, ворчит, что не того в старосты выбрали, и надеется народ на возвращение Корнева. Да и сам труд крестьянский в тягость Тимофею.
Потоптался недалеко от избы Григория и Матрёны, подождал, когда появится Василиса… кольнуло внутри. Но не от жалости к сироте, а от злости на самого себя, что не достался лакомый кусок, хотя вот она - рядом, только руку протяни. Но Тимофей вспомнил про свою руку, которая всё еще ныла после того, как Василиса впилась в нее. «Такая и глаза выцарапает» - подумал он. Потом усмехнулся. «Пусть теперь глаза князю Иренею царапает, он враз её строптивость плетью перешибёт.
Будто торопясь к реке, Тимофей как бы случайно крикнул Василисе. – Там, за увалом, казаки застряли, старосту нашего везут… чего не встречаешь?
Василиса, услышав про Корнева, остановилась. Уж больно сладкой и желанной показалась ей эта весть. Но верить Тимохе опасно, это она уяснила.
Однако Тимофей, наделённый природной смекалкой, продолжал: - Кто старое помянет, тому глаз вон… ты уж, Василиса, зла на меня не держи, чего с меня, мужика, взять, все мы тут как звери одичали, вот и кидался на тебя. Одним словом, пожалей… а то ведь Андрей Иваныч спуску не даст, а мне потом и голову приклонить негде…
Остановилась Василиса, слушает и сердце верить хочет, разве стал бы так просить Тимофей, если бы не знал, что Андрей Иванович возвращается. Бросила она ведро и побежала на тропу, за которой увалы открываются.
Снег подтаял местами, прошлогодняя пожухлая трава как жёсткий ковер под ногами. Бежит Василиса, вглядывается вдаль, а там уже лесок, через который пройти надо. Вдруг ноги подкосились от жгучего удара – плетью перехватили её. Упала она, а над ней лицо чужое склонилось, схватила грубая рука за подбородок, смотрит в лицо, рот пытается открыть, на зубы взглянуть, будто коня выбирает. Увидела азиатский оскал, - одобрительно хмыкнул чужак и вместе с товарищем подхватили Василису за тонкий стан. Коса её русая болтается, глаза ясные, как синее небо, полны ужаса… закинули поперёк коня и с гиками вдаль помчались.
И только Алешка Горбатов увидел случаем, как закинули Василису, как крикнула она и как помчались инородцы. Но не видел он, как с другой стороны обошёл Тимофей и поджидал воров.
- Стой! Уговор был, - сказал Тимоха, стараясь не смотреть на Василису, лежавшую обессиленно поперёк лощади, - я тебе товар отдал, плати пушниной, - попросил Тимоха.
Белые зубы блеснули на лице инородца, оскалился он и, как мог, сказал Тимохе: - Ничего тебе, псу, не должны. Твой девка – за наш девка…
- Так я же вернул вашу девку, - закричал Тимоха, - отдай пушнину, собака…
И тут же плеть больно ударила по Тимохе, он даже согнулся от боли. Снова с гиканьем поскакали инородцы, предвкушая, как обрадуется князь белой девке.
И только Алешка Горбатов, взойдя на пригорок, увидел, как увозят Василису. Только не догонишь, за лошадьми надо в деревню возвращаться. А тут издали еще отряд показался. Думал Алешка, может инородцы шалить вздумали, присел с испугу. Ан нет, разглядел казачьи шапки, отороченные мехом, обрадовался, бросился навстречу.
И удивился, заметив среди них старосту Корнева. – Андрей Иваныч, родимый, девку у нас украли!
Казаки опешили, уж не умом ли тронулся парнишка.
- Алёшка! Ты чего тут делаешь? Про какую девку речь ведёшь?
- Василису инородцы украли, никак, князю Иренею увезли.
Побледнел Андрей, подстегнул коня и помчался в открытую степь. Атаман служивых людей выбрал - еще двоих и вдогонку.
Оторвался Андрей от казаков, настиг у самой реки, бросился наперерез, встал испуганный конь на дыбы, - и остановились похитители, поднял старший руку: - Эй, рус, всё по справедливости, твой человек нашу девку брал? Брал. Мы вашу взяли.
- Тот человек – уже не наш человек, острог по нему плачет, - крикнул Андрей, - верни мою невесту, а я тебе еще и денег дам.
- Э-ээ, нет, мы Иренею обещали, уйди с дороги, - и он снял колчан, натянул стрелу. И тут же выстрел из пищали и шапка слетела с головы инородца. Не ожидал он, что найдется кто-то меткий со стороны Корнева.
Бросили девку в степи, развернули коней и умчались, оставив Василису и Андрея.
Кинулся к ней, поднял на руки, убедиться желает – жива ли. – А она смотрит на него и не верит, будто сон видит.
- Жива ли ты, Василисушка?
- Жива…
- Как же это, - бормочет Андрей, - едва успел отбить тебя. Опустил её на землю, а сам взгляд отвести не может, так дорога она ему стала. Передохнув, по сторонам смотрит: кто же стрелял, наверное, казаки… Но появляется охотник Ивашка, подошел к ним, смотрит виновато. – Ошибся мал-мал, человеку твоему поверил, - сообщил он.
- Какому человеку?
- Тимошке… с твоей деревни человек. Да решил проверить, однако… вот и подоспел вовремя.
Тут как раз казаки появились, и Ивашка, кивнув на прощанье, решил удалиться, не хотел он себя перед казаками обнаружить, мало ли какие у него дела.
***
Не знал Тимофей, что, и в самом деле, Корнев возвращается, да не один, вместе со служивыми людьми – одному в то время опасно в дорогу пускаться. Так что известил Василису ради того, чтобы удалилась подальше от деревни, да прямо в руки инородцев, с которыми уговор у Тимофея был.
И вот теперь, когда Алёшка Горбатов вернулся в деревню с криками, что Василису украли и что Андрей Иваныч вдогонку поскакал, понял Тимофей, что промаху дал. Схватил котомку, запихнул припасённый мех, еду бросил туда, да деньги припрятал, подпоясался кушаком, натянул шапку до самых глаз и вышел на тропу, озираясь, как зверь.
- Постой, Тимоша, не бросай меня, не жить мне тут… - крикнула Катерина и побежала следом, кутаясь в платок.
Взглянул на неё недовольно Тимоха, не время с бабой по тайге бегать, но и одному несподручно. И взяли они двух лощадей, оседлав, поехали прочь, оглядываясь, как бы погони не было.
Заключительная глава здесь:
Татьяна Викторова