Я не обманул сестрицу – воротился довольно скоро, убедившись, что мать благополучно добралась до избушки бабки Веданы. Полеля расхныкаться еще не поспела: старшая сидела возле нее и развлекала тягучими напевами, которые слыхала от матери. Я ощупал лоб меньшей и подал ей напиться травяного отвара. Вскоре она принялась всхлипывать, жалуясь на свою немочь, и я взмолился всем богам, дабы мать поскорее прибежала от знахарки с необходимым снадобьем.
К моему великому облегчению, вскоре она явилась с мешочками сушеных трав и пузырьком неведомой темной жидкости. Напоив Полелю из загадочного пузырька, мать поставила на печь горшок с новым отваром. Все это она проделала быстро и без единого слова, чем меня изрядно подивила. Я испугался, что ей стало дурно, и, подойдя ближе, проговорил:
- Тошно тебе, никак? За отцом не сбегать ли?
Мать взглянула на меня как-то испуганно, и в то мгновение я увидал, что на ней лица не было.
- За отцом? Пошто бежать за ним? Не надобно, Велимир. Мне Ведана снадобья дала, сейчас отвар изготовлю.
- Подсобить чем тебе?
Она покачала головой, и мне почудилось, что мать едва сдержала слезы.
- Посиди с Полелей, сынок. Побеседуй с ней. Мне надобно здесь управиться да на двор идти. А ты, Леля, покуда в птичник сходи да кур покорми.
Я послушно уселся рядом с меньшей сестрицей, покуда мать суетилась в горнице. Наблюдая за ней, я приметил, что она была поглощена какой-то тяжкой думой.
«А ежели бабка Ведана ей что дурное про Полелю молвила?!» - в ужасе помыслил я.
Не решаясь выпытать у матери правду, я припомнил Лютана и Ладиславу и на душе стало невыносимо горько. С купальской ночи я еще не видался с ними, но чуял, что скорая встреча неизбежна.
Мне хотелось вылить на старейшину все свое негодование оттого, что он заставил меня идти в одиночку в лес, хотелось повыдергать Ладиславе косы из-за ее очередного обмана. Однако я сознавал, что не сделаю этого. Невзирая на всю свою досаду, я боялся Лютана – боялся, как огня. К тому же он никогда не пошел бы супротив своей дочери, даже невзирая на ее облыжные речи. Эти два человека составляли главное средоточие моей ненависти и неприязни. Вроде бы порой Ладислава и казалась вполне сносной девицей, но в самый нежданный миг она проявляла свою гадливую сущность, потому моя нелюбовь к ней крепла с каждым днем.
- И верно, никто такую гадюку в жены не возьмет! – пробормотал я вслух, оставшись в избе наедине со спящей Полелей.
Сестрица пошевелилась во сне и сызнова затихла.
- О, всемогущий Велес! – шепотом взмолился я. – Сделай так, дабы злая хворь оставила Полелю!
Вечером, когда явился отец, мы собрались за столом на вечерю. Меньшая сестрица крепко спала, чем несказанно радовала нас, измученных тревогой.
- Боги милостивы! – говорила мать. – Выдюжит дочка, победит хворь. Сильное средство, знать, бабка Ведана мне дала…
Отец нахмурился:
- Отчего ж ты за мной Велимира не прислала, Клёна? Коли так худо Полеле стало, я сам бы к знахарке сходил, пошто ты бегала? На тебе вон, лица нет! Бледная, будто снег.
Мать отвела взгляд и проговорила:
- Ничего… сама я сходила… сама Велимиру наказала тебя не тревожить…
Отец был непреклонен:
- Сердце у меня не на месте из-за тебя, Клёна! Мало того, что дочка который день хворает, так и ты едва живая! Вот нынче ночью ложись, отдыхай. Сон тебе надобен, и слушать ничего не желаю!
Мать покорилась отцу, и, прибрав после вечери и убедившись, что мы улеглись, устроилась на лежанке. Отец взялся за столом справлять кое-какие рыболовные снасти при свете лучины. Я еще поначалу ворочался, а затем забылся тяжелым сном.
Открыл глаза я посреди ночи и сразу почуял: что-то не так.
Я оглядел горницу: лучина догорала, и тени от ее пламени плясали на бревенчатых стенах. Полеля тихонько посапывала в своем уголке, на полатях спала Леля. Отец дремал, уронив голову на руки, полулежа на столе: видать, сон все же сморил его. Длинный трудовой день в гончарне давал о себе знать.
И тут я смекнул, что меня встревожило. Из угла, где лежала мать, доносились едва слышные всхлипы. Я навострил слух, и вскоре убедился, что мать действительно плачет. Приподнявшись на локте, я увидал, что плечи и спина ее слегка вздрагивали.
- Мама, ты пошто плачешь? – громким шепотом вопросил я.
Всхлипы тут же прекратились. Мать затихла, опасаясь, вестимо, обнаружить свою нечаянную слабость. Но я вовсе не почитал ее слабой: она столько делала для нас, не спала ночами, заботилась! Мне хотелось утешить ее, и я прошептал еще раз:
- Мама, что с тобою? Болит чего? Али подсобить тебе чем?
Она не отзывалась, и я вскоре заснул, терзаемый своими предположениями.
Поутру я пробудился от ее облегченного возгласа:
- Слава богам, Полеля! Никак, жар-то утих! Ох, радость какая! Сейчас молочка парного принесу, изопьешь, моя хорошая. Вся душенька-то по тебе изболелась! Велимир, Леля! Подымайтесь, родимые! Солнце уж высоко!
- Сестрица! – воскликнула Леля, слезая с полатей. – Скоро хворь твоя уйдет!
Я тоже вскочил на ноги. Глянув на мать, я увидал ее улыбку, но приметил на лице следы бессонной ночи. Она была бледна, и темные тени залегли под ее глазами.
- Пошто ты плакала ночью? – не сдержался я.
Мать вздрогнула, и улыбка вмиг стаяла с ее лица.
- Чего это ты вздумал, Велимир? – вопросила она. – Привиделось тебе, вестимо! Сон, никак, приснился. Спала я нынче крепко, как Полеля! Ну, я на двор, а вы одевайтесь покамест. Молока парного принесу и сядем кашу есть!
Мать поспешно вышла из горницы, оставив меня в растерянности, ведь я мог поклясться, что ночью наяву слыхал ее рыдания.
В тот день я оставался неотлучно при меньшей сестрице: сидел возле нее, веселил, как умел, хотя на душе у меня было далеко не отрадно. Время от времени я прикладывал ладонь ко лбу Полели. Кожа на нежном девичьем лобике оставалась холодной, и я всякий раз вздыхал с облегчением: знамо, не зря мать бегала к бабке Ведане, ладное средство знахарка присоветовала!
Вечером отец, воротившись из гончарни, застал нас всех в горнице. Мать накрывала к вечере, Полеля – повеселевшая, но еще бледная – лежала в своем уголке с тряпичной куклой.
- Ох, ну, порадуете ли чем, родненькие мои? – вопросил отец. – Как вы тут? Сказывай, Велимир! Ты нынче за старшего оставался.
Я поспешил заверить отца, что сестрица идет на поправку.
- Ладно все, Будай! – кивнула мать. – Жар у Полели более не подымался. Молоко она пила, каши немного вкусила. Киселя даже свежего испросила.
- Ох, слава богам! – выдохнул отец. – Ну а ты, Клёна, пошто так бледна? Тошно тебе сызнова, али уморилась просто?
- Уморилась… - уклончиво отвечала мать. – Садись, садись к столу: вечерять станем.
Отца долго упрашивать не пришлось. Он наскоро сменил испачканную в гончарне одежу, виновато подал ее матери:
- Совестно мне, Клёна! Ты едва на ногах держишься, а сызнова стирать надобно. Да еще гляди, рубаха кое-где прохудилась, подлатать бы!
- Ничего, Будай! – устало проговорила мать, бросая одежу в корзину. – Поутру на речку схожу, выстираю, зашью прорехи-то. Ох, кабы сукна Лютан с базара привез! Я бы новые рубахи вам сшила.
- Прости, Клёна! – покачал головой отец. – И серебра-то нынче я толком не увидал за свой товар, да еще и сукна не досталось… сказывал Лютан, разобрали все доброе сукно на базаре… дак соврал, почитай! Нарочно, поди, обделил нас… ох… не человек – зверь лютый…
Мать еще больше побледнела, отвернулась и проговорила:
- Ну, садитесь, садитесь за стол-то! Поди, оголодал в гончарне за целый день, Будай? Вкуси-ка горячего: похлебка нынче густая вышла!
- Ох-х… - отец откусил от краюхи хлеба и с жадностью принялся за еду. – Дюже лакомо пахнет… до чего ты у меня хозяйка ладная! За что ни возьмешься – все на совесть делаешь… ох… и стряпаешь чудно, и рукодельница знатная! Вот за то и люба ты мне, Клёна: все с душою делаешь, на загляденье… а сама-то ты у меня как хороша!
Отец расхваливал мать с явной надеждой поддержать ее силы, порадовать. Но мать отчего-то избегала глядеть на отца. Она вымученно улыбнулась ему и промолвила:
- Что ты… будет уж попусту… спозаранку на речку пойду, всю одежу выстираю. Окромя твоей, уж довольно накопилось. Подлатаю неприметно! Вот коли не сыщешь после, где прорехи были, тогда и станешь хвалить меня!
Но справить эту работу матери было не суждено. Чуть свет, она, как и обещала, ушла на речку с корзиной грязного белья. Мы еще тогда мирно спали, и проспали эдак довольно долго.
Я пробудился первым, ощупал первым делом лоб у Полели и, одевшись, пошел на двор. Умывшись ключевой водой, я стал поджидать мать с речки. Время шло, и тревога понемногу начала охватывать меня. Наконец, когда солнце уже поднялось высоко, я увидал мать, с трудом переставлявшую ноги. Она, казалось, боролась с болью али дурнотой, лицо ее было бледным, косы растрепались.
- Мама! – вскричал я, подбежал к ней, выхватил из рук тяжелую корзину со стиранной одежей.
Корзина оказалась до того тяжелой, что я не удержал ее и она упала на землю.
- Велимир! – тяжело дыша, проговорила мать. – Развесь одежу на просушку. Тошно мне вдруг стало, прилечь надобно ненадолго.
- Что с тобою?! – в отчаянии я зашмыгал носом. – Болит чего?
- Уморилась я… умаялась на речке, вот и прихватило… ничего, отпустит… сестрицы пробудились?
- Нет, покамест! – отвечал я.
- Вот и славно, вот и хорошо. Я… прилягу ненадолго… каша в печи томится… ты поел бы…
Я порывисто смахнул набежавшую слезу:
- За тебя мне боязно! А ну, как случится чего с тобой? Не сбегать ли за отцом?
- Нет! Отлежусь я… ты поди, сам поешь да сестриц накорми… полегчает мне скоро…
Но матери не полегчало. Пролежала она на лавке до самого полудня, бледная и обессиленная. Сестрицы, проснувшись, начали шуметь, и я, как мог, шикал на них, дабы они не нарушали материнский покой. Лелю я послал на двор управиться в птичнике, а сам остался следить за матерью, готовый в любую минуту кинуться в гончарню.
Когда перевалило за полдень, мать поднялась с лавки и подозвала меня:
- Слушай, Велимир… надобно мне к бабке Ведане сходить… испрошу ее совета али снадобье какое возьму.
- Лучше сам я сбегаю! Не дойти тебе в лес-то!
- Слушай… - тихо, но уверенно повторила мать. – Самой мне надобно дойти до нее… это моя забота… оставайся дома да приглядывай за сестрицами! Здесь меня дожидайтесь.
Она пристально взглянула на меня своими серо-зелеными глазами, и я не осмелился пойти в отказ, но твердая решимость возросла в моем сердце.
Едва мать покинула двор, я велел Леле оставаться за старшую и бросился к избушке Веданы. Как я приметил, мать пошла к лесу окольным путем – вестимо, дабы не столкнуться с кем-то из соседей.
Лес окутал душистой прохладой. После дневного солнцепека было дюже приятно нырнуть в сень вековых деревьев. Мать медленно поднималась по склону тропой духов, и я неотступно следовал за ней – благо, что густая растительность на склоне холма позволяла прятаться за пышными кустами.
Мать шла, не оглядываясь, и я сердцем чуял, что ей просто недоставало сил озираться по сторонам и отвлекаться от дороги. В душе у меня разрасталась неясная тревога. Наконец, достигнув избушки знахарки, она все-таки оглянулась. Я замер от страха и поспешно схоронился за стволом старой ели. Но мать, вестимо, не приметила меня: взгляд ее был рассеянным, лицо – бледным. Постучавшись в дверь избушки, она вошла внутрь…
Я, само собой, ведал, что подслушивать разговоры взрослых негоже, но с того дня, как застал Лютана со своей матерью, что-то во мне переменилось… во всем стал я подозревать неладное, во всем стал чуять скрытую угрозу. Вот и сейчас мое нутро отчаянно кричало мне о том, что дело дурно и надобно дождаться, покуда мать выйдет от бабки Веданы…
Поначалу я мыслил просто схорониться неподалеку от избушки, но любопытство взяло верх, и я подобрался к двери в надежде хоть что-то услыхать. А услыхал я немало.
- … четвертое дитятко в твоем чреве подрастает. Потому и тошно тебе, оттого и мытарит тебя, горемычная! – донесся до меня скрипучий голос бабки Веданы.
- Ох…
Мать вдруг замолчала, и через некоторое время до моих ушей донеслись ее тихие всхлипывания.
- Ну? А пошто ревешь-то? Ты ведь мужняя жена! Дело житейское – понесла, значится, скоро дите очередное народится. Радоваться надобно: коли боги милость свою явят, Будая сыном наградишь! А ты…
- Ох, Ведана… кабы все так просто было…
- Не пойму я, Клёна, твоей печали. А ну-ка, сказывай все начистоту!
- Да про что ты молвишь?
Бабка Ведана громко усмехнулась:
- Ты передо мной носом-то не крути, девонька! Я знахарка, а не какая-то там бестолковая старуха! Вижу я: давно в сердце тайну тяжкую носишь… ну? Разве ж не правду я молвлю?
Мать помолчала немного, а затем тихо всхлипнула:
- Правду молвишь…
- То-то! Откроешь теперь сердце передо мною, али упираться станешь?
- Открою… - голос матери звучал глухо и печально.
И она поведала бабке Ведане о том, что я слыхал от нее в ту памятную ночь, когда они с отцом и Лютаном сидели в нашей горнице…
Дослушав мать до конца, знахарка воскликнула:
- Вот оно что! Сокрыло от меня, значится, провидение, твою тайну… не увидала я, не почуяла, что Велимир не сын своего отца! Ух-х… вот оно как…
Мать заплакала:
- Лютан проведал, что понесла я тогда от Светодара и замуж за Будая тяжелая пошла! Терзает он меня нынче этим, жизни не дает… тебе наши обычаи ведомы: погнать меня могут из деревни, ежели до народа правда о Велимире дойдет! Чужаков у нас не жалуют…
- А что ж Будай? Ведает ли истину?
- Ведает… все я ему рассказала… пришлось тайну страшную открыть, когда дочь Лютана наш петух изувечил… Лютан тогда вне себя от злости был… явился и доложил обо всем Будаю…
- Ох, страсть-то какая! Вот как, значится… а у меня старейшина выпытал, что ты и впрямь тяжелая на свадьбе уж была… а я-то мыслила, Будая дите ты под сердцем носишь… мыслила, от него ты понесла раньше сроку… любил ведь он тебя…
- И я его любила! И я бы желала этого! Ох, Ведана, кабы можно было все воротить назад…
- Воротить прошлое никому не под силу! – заметила знахарка. – Ровно, как и изменить то, что предначертано. Но каковым путем мы пойдем – это уже наш выбор…
Мать плакала, и Ведана изумленно вопросила:
- Пошто слезы-то льешь? Что Велимиру судьбой суждено, того не избежишь… пущай он сын чужака, пущай боги покамест не открыли мне его истинного предназначения… но то дело времени, не горюй… думается мне, сильный мужчина из него вырастет, ибо учуяла я, что дремлет в нем нечто диковинное…
- Что же?!
- То может быть недюжинная сила телесная али дар особый.
- Дар?! Каков таков дар?
Бабка Ведана вздохнула:
- Дар богов. Может статься, Велимиру надлежит вырасти искусным мастером в каком-то деле, а может…
- Что?
- Покамест твердого ответа дать я не в силах… лишь время покажет, что предначертано твоему сыну…
На какое-то время в избушке воцарилась тишина, а затем бабка Ведана вопросила:
- Так нынче-то с чем ко мне пожаловала? Дурноту усмирить желаешь, средство какое тебе приискать?
Голос матери показался мне непривычно чужим:
- Таково средство мне надобно, дабы дите это из себя выкинуть я сумела!
- Ох-х… Клёна, ты чего удумала?! – воскликнула знахарка. – Пошто дите-то из себя выкидывать? Али нежеланно оно у вас с Будаем?
Мать молчала, а я тогда не в силах был уразуметь истинную причину ее страданий. Осознал я лишь одно: в скором времени у меня мог появиться братик али сестричка, и, по правде говоря, меня это обрадовало. Я понадеялся, что с дитем станут теперь возиться Леля с Полелей и прекратят донимать меня. Коли такое случится, у меня появится больше времени на свои мальчишечьи занятия!
Одного я не смекал: куда и как мать собиралась «выкидывать» это дитя и, главное, для чего? Разве ж отец не был бы рад еще одному сыну, на этот раз родному? Услышанное не укладывалось в моей голове. И тут до меня донесся голос матери:
- Не ко времени все это, Ведана! Не ко времени мне с малым-то возиться… ведь живем перед Лютаном в страхе! Не ведаем, что завтра будет… уговор у них нынче с Будаем: Лютан молчать про Велимира станет, коли муж мой исполнит любое его пожелание… а что за пожелание выдумает старейшина, одним богам ведомо… ежели что случится с Будаем, каково мне будет одной четверых подымать? Не сдюжу, вестимо… а, коли сгину я, что с детками-то моими станется? Ох, не пошла бы я на это, коли бы не уговор их проклятый… покамест не расквитаемся мы с Лютаном, не желаю я сызнова матерью становиться… что, ежели погонят меня с Велимиром из деревни? Народ наш обычаи чтит… бывало всякое… нет, не ко времени это все нынче…
Бабка Ведана попыхтела, затем проговорила недовольно:
- Ну, коли так, гляди сама… дите-то не спрашивает, когда ему на свет явиться: коли зародилась жизнь во чреве твоем, значится, так богам угодно… ох… вот негоже было с обмана путь ваш с Будаем начинать! Ежели бы ведала я тогда, что понесла ты от чужака…
- Что ж тогда? Всему народу донесла бы ты о моем грехе?! – перебила мать. – Уж я предполагаю, чем бы тогда кончилось: и свадьба бы наша с Будаем расстроилась, и погнали бы меня прочь в леса темные… сгинуть со своим дитем в чащах мне было боязно… нет уж! Вот потому и молчала я столько лет, что боялась за сына! Он у меня не повинен ни в чем, он право имеет жить, как и все…
- Ох-х… ох-х, Клёна…
- Так есть у тебя какое зелье, чтоб ребеночка выкинуть? Ежели нет, пойду к нашей повитухе деревенской…
- Погоди! Погоди… есть у меня кое-что… а то, неровен час, загубит повитуха и дите и тебя заодно… она у нас не шибко-то в снадобьях разумеет… вот… даю тебе пузырек! Гляди: три глотка надобно сделать перед сном да три глотка поутру!
- В долгу я перед тобой, Ведана!
- Рано благодаришь… приходи ко мне через три дня: поглядим, что будет… я за это время покамест изготовлю один отвар… настояться ему надобно… станешь принимать его для поддержания силы бабской…
- Как скажешь, Ведана… приду… ты вот нынче меня напоила травами своими, мне уж полегчало малость… пойду я… детки у меня одни остались…
Я почуял, что пришла пора схорониться в кустах, и оказался прав: вскоре дверь избушки со скрипом отворилась, и мать вышла наружу. Лицо ее было по-прежнему бледным. Она стала спускаться по тропинке, петляющей меж старых елей, и я вдруг опомнился, что мне надлежит обогнать ее, дабы явиться домой первым.
Внезапно мать остановилась и заозиралась по сторонам, хотя вокруг не было и намека на присутствие человека. В тихом сумраке ельника царили лишь звуки леса: поскрипывали толстые стволы деревьев, и ветер шумел где-то высоко над головой, запутавшись в колючих еловых вершинах…
Я сокрылся в кустах неподалеку и изо всех сил старался не дышать, дабы не обнаружить себя. Мать, меж тем, заплакала и торопливо достала из-за пазухи пузырек с темной жидкостью. Она помедлила пару мгновений, утирая слезы, и, запрокинув голову, опустошила пузырек залпом.
«Гляди: три глотка надобно сделать перед сном да три глотка поутру!»
Меня бросило в жар: я припомнил наказ знахарки. Пошто же мать ослушалась ее?!
Я проследил, как она двинулась дальше на нетвердых ногах. Захлебываясь слезами, мать отчаянно проговорила вслух:
- Скину… скину его, плод нежеланный… да простят меня боги… но не дам я жизнь Лютанову отродью! Не дам!
Я не до конца тогда понял смысл ее слов. Но мой отец, несомненно, смекнул бы, о чем речь…
За поворотом тропинки я едва не вскрикнул, наткнувшись на мать: она лежала на земле, раскинув руки. Я в ужасе бросился к ней, растряс за плечи, с силой похлопал по щекам, но тщетно. Слезы брызнули у меня из глаз. Позабыв обо всем на свете, я опрометью кинулся в гончарню отца…