Надо сказать, что 20 лет назад я готовилась к занятиям с моими маленькими учениками, не открывая энциклопедию. Самонадеянно полагала, что моих знаний хватит, чтобы составить короткий диалог о любом животном.
Эти иллюзии развеял мальчик Сережа. Вот кто мог рассказать о ком угодно, от черепахи до лошади.
После того, как он подловил меня на паре неточностей, мне стало стыдно. Даже про козу проверяла информацию, прежде чем вынести рассказ о ней на обсуждение с дотошным учеником.
Но я перескочила сразу через 1,5 года нашей работы, чтобы отменить обширные знания Серёжи. В 6,5 лет мы могли с ним уже свободно разговаривать.
Когда он пришел на занятия в неполные 5 лет, никаких диалогов вести с ним было невозможно.
Он изъяснялся с помощью фразовой речи, обходясь пятью гласными звуками и тремя губными согласными.
Лучше всего мальчика понимала мама, но и она далеко не всегда могла служить переводчиком. Если же пыталась поддакивать сыну, лишь бы он не нервничал, Сергей требовал, чтобы его слова повторили. Упсс... Тут и выяснялось, что кивали, соглашаясь, просто так, без понимания. Сергей впадал не в истерику, а в самую настоящую ярость. Сжимал свои худенькие кулачки, кричал маме что-то обвиняющие, а из глаз брызгали слезы.
Мне было сложно даже провести опрос, чтобы хоть немного разобраться в состоянии мальчика. Мама в крайней степени закрытости, о том, как получилось, что до пяти лет не помогли ребенку сформировать десяток звуков речи, рассказывать явно не планировала.
В конце концов удалось успокоить обоих. Картинка у меня сложилась.
Сережа не мог начать говорить до 2,5 лет из-за сильной дизартрии. К трем годам он стал набирать словарь. Появились некоторые гласные, ими мальчик вполне обходился. Семья никогда не сомневалась в его интеллекте, ребенок ярко демонстрировал в общении умение мыслить. К 3,5 годам добавились П, Б, М. Уже неплохо, но и словарь расширился, понимать мальчика становилось тем сложнее, чем дальше он отходил от бытовых тем.
Сережу отдали в садик в надежде, что речь станет более внятной.
Он вписался в коллектив, отлично играл, обожал трансформеры. Собрал их целую коллекцию, очень дорожил игрушками, но и друзьям разрешал превращать роботов в машины и самолёты.
Состояние речи за год не улучшилось. В саду стали намекать маме о необходимости занятий с логопедом. Начались поиски логопеда (садик менять не хотели). Прошли пробные занятия у нескольких специалистов. Нигде не задержались из-за острых реакций мальчика на попытки начать работу с его артикуляцией. Ответом на работу логопеда всегда был взрыв отрицательных эмоций, крики и слезы. Мальчику пытались помочь, но потом разводили руками. Не пробиться через его истерики.
Так и получилось, что практически до 5 лет ситуация со звукопроизношением не менялась. В конце концов в садике начали давить на маму, вынуждая пройти комиссию.
Вот в таком взвинченном состоянии мама с сыном оказались у меня в кабинете. Сам по себе диагноз мальчика не был чем-то необычным. Я видела, что у моих коллег не вышло помочь ему не из-за тяжести дизартрии, а по причине специфического настроя мамы и ребенка. Мама до дрожи боялась, что сыну поставят снижение интеллекта (такие разговоры она уже слышала в кабинетах). Ее нервозность считывалась мальчиком. Проблема не решалась, только обострялась.
У меня в тот период массово шли дети с аутистическим спектром. Всё-таки опыт работы в детском ПНД формирует у специалистов свое представление о трудности состояния ребенка.
Сережа для меня был обычным ребенком, его просто трудно понять.
- Истерит? Подождем, отвлечем.
- Не подпускает к себе? Вообще не вопрос. Давно отработана методика постепенного сокращения дистанции.
- Не даст дотронуться до органов артикуляции? И не надо, до чистых звуков ой-ой-ой как далеко, а "приблизительные" сделаем бесконтактно.
У Сергея было множество плюсов, на которые можно было опереться.
- Он в принципе общительный.
- У него прекрасный быстрый ум.
- Речевая инициатива на высоте.
- У него нет артикуляторной апраксии, значит можно без промедления начать работу по улучшению звукопроизношения.
При сложных формах дизартрии есть одна тонкость в работе над звуками, которую не знают (да и не должны знать) родители. Им представляется, что логопед что-то там во рту помассирует, возьмёт логопедические зонды и поставит звуки. Примерно так оно все и происходит, если надо поставить 2, 3, 4, 5, даже 6 звуков.
Если же у ребенка вообще в арсенале 8 звуков речи, то сначала делается "черновой" вариант произношения. Задача логопеда сделать группы звуков разными, а не чистыми!
Именно так мы начали работать с Серёжей. Я показывала на себе, как нужно двигать губами и языком, чтобы звуки просто отличались друг от друга. Вместо [к,г] будет "кряхтение", вместо [с, з] - "фырканье", шипящие будут обозначены надуванием щек, а [т, д, н] выведены во внешнюю позицию в виде прикусывания кончика языка. Это все звучит ужасно, но окружающие быстро приспосабливаются и запоминают, на какое подобие заменяет ребенок звуки речи. Его начинают понимать! Ситуация перестает быть столь острой. Между мной и учеником устанавливается доверие. Я могу начинать работать над полноценными правильными звуками.
Кстати, этим же путем я двигаюсь, когда вызываю речь при алалии.
За два года мы поставили с Серёжей практически все звуки. На третий год работы нам оставалось автоматизировать [р, л]. Из-за дня рождения в ноябре, Серёжа пошел в школу почти в 8 лет. Он сам предложил в конце наших занятий подарить мне коллекцию своих трансформеров. Я согласилась взять только одного. Сережа все взвесил и сказал: "Не могу отдать все игрушки, я ещё не вырос."
Я отслеживала всю начальную школу, как идут дела у Серёжи. Мама регулярно звонила мне. Учился он хорошо. Потом они переехали в другой город и мы больше не общались. Думаю, мальчик вырос и стал достойным человеком. А трансформер у меня до сих пор стоит на самой верхней полке.
Всем успехов в развитии речи !