Одиннадцать вечера, тусклый (и тоскливый какой-то) свет полудохлой лампёшки, запущенная комнатёнка, где никаким ремонтом не пахло лет двадцать. Стойкое ощущение безнадёжности, обречённости, невыразимой тоски.
Зинаида Гулина умирает. Рядом одна я, чужой, в общем-то, человек. Родня живёт на соседней улице, но им "некогда", у всех вдруг нашлись дела. Обещал прийти племянник - до сих пор идёт, крюк через Владивосток, видимо, решил сделать.
Днём заходил Пётр Матвеевич, сосед, долгое время с нею друживший, навещавший и после того, что навсегда разделило жизнь Зинаиды на "до" и "после". Прощался. Целовал. Плакал, не стесняясь меня (не выдержала и вышла на улицу).
Обтираю влажной тряпкой, поправляю клеёнку, на которой лежит ещё живое, но обессилевшее тело; снова накрываю одеялом. Жду. Задремала, кажется... Можно уйти ненадолго в другую комнату, часа два вздремнуть и самой.
Комната Марины, некогда такая уютная, встречает каким-то ощущением жути. И немудрено. Но я настолько вымоталась, возясь сегодня с умирающей, что всё безразлично : плюхаюсь на девичью постель под всё ещё ярким покрывалом и с наслаждением вытягиваю ноги. В изголовье кровати - множество наклеек, какие-то иностранные певцы, актриски : все они, как мне кажется, с осуждением смотрят на меня. Комната эта была для Зинки своего рода мемориалом, здесь каждая мелочь ещё хранит память о той, кого звали Мариной. Зинка приходила в ярость, если видела, что кто-нибудь заходил сюда.
Я лежу в темноте, включив музыку на телефоне, чтоб не было так жутко : "Чайф" воет мою любимую "Ой, ё, ой, ё". Подходящий трек выискала - обстановка , действительно, "ой, ё".
... В детстве я завидовала красоте и раскованности Мариночки, завидовала тому, что тётка её, хоть и небогатая, как-то умудрялась модно и красиво одевать племянницу, и вообще, всегда была за неё горой, тогда как на меня со стороны старших родственников сыпалась критика и попрёки. А теперь? Вот она я, живая и дышащая, хорошо ли, плохо ли, а живу 37-й год, а Марина, такая красивая и жизнерадостная, уже, наверное, успела истлеть там, на 19-м "квАртале". Я оказалась счастливее!
Помню, как растревоженным ульем гудел посёлок, когда её зверски ухлопали вместе с любовником. Муж-палач, к слову, в детстве был одним из лучших учеников моего деда, преподававшего географию в здешней школе ; общался с ним и став взрослым. При мне заходил несколько раз в гости, бабка радостно ахала : "Колюшенька!" , и тащила его на кухню. (Родным детям и внукам так не радовалась, как этому Колюшеньке, и до конца жизни отказывалась верить, что он мог такое совершить).
Так, может быть, он был не настолько уж плохим? Может, стоит попытаться его понять? Нет! Он садист,мусор, сволочь, кто бы там что ни пел про вину Марины и той, которая умирает сейчас в соседней комнате.
И сколько же нас ещё таких - юных и не очень, но до тошноты безмозглых, кипятком писающих от внешних атрибутов, не умеющих разглядеть под ними внутренней погани?
В молодости жена "Колюшеньки", ещё первая, застала с какой-то жучкой в погонах - ушла, не стала терпеть. Долгие годы жил он один (понятно, что б****вал как хотел!), а потом - сама не пойму, как - стал мужем Марины. Какой белиберды она начиталась и насмотрелась, не ведаю, да показался он, видно, ей героем, а оказался стареющим брюзгой, мерзко ворчавшим из-за каждой пылинки. Хотелось ей и детишек, а ему, в его-то года - правильно! - нафига?... Мы, двенадцатилетние подружайки - я да рыжая Лира, вечно искавшая приключений, тайком от взрослых бегали в тот самый подъезд. Домофонами в те годы и не пахло, и стал он местом паломничества любопытных. Все стены были густо исписаны слезливыми виршами, проклятиями и похабщиной - одни жалели Марину и Павла
и проклинали убийцу, другие - наоборот. Преодолевая страх, поднялись к двери квартиры, даже по очереди к ней прижались непонятно зачем. И... Не знаю, как Лирка, а я в полной мере ощутила то, что шло изнутри: два дня ходила чернее тучи, почти не разговаривая, и никто не мог понять, что со мной. Хотелось кинуться под машину, утопиться в пруду возле дач, казалось, что смысл жизни потерян безвозвратно.Что же испытала Зинаида, приехавшая навестить племянницу, а заставшая кровавое адище? Об этом страшно подумать... Собственно, жизнь её закончилась ещё тогда, а все эти годы существовала пустая оболочка, тело без разума, без целей, без желаний.
Боже мой! Пять утра! Не заметила, как задрыхла, надо пойти, взглянуть, как она там.
Холодная уже. Эх, Зина-Зина... Отмучилась. Снимаю со стола замызганную скатерть, вешаю на большое зеркало, закрываю одеялом лицо умершей. Предстоит звонить её родственничкам, не выкроившим и часа, чтобы застать ещё живой, зато с нетерпением ждущих, когда подохнет. Предстоит всё то, через что уже проходила, всё это понятно, но одна здесь не останусь : сбегаю за Матвеичем, пусть сам позвонит куда надо, как следует отматерит Ваську Гулина - деверя Зинаиды, ничем не напоминающего своего рано погибшего брата-машиниста. О, этот Васька... Лысый, круглый, противно хихикающий бабьим голосом! Его смешило состояние Зины, он называл её "долбанушкой с погремушкой" - сегодня ему предстоит выслушать такое, после чего надолго прикусит поганый свой язык.Выхожу во двор. Ещё темно. В окне одного из домов сияет гирлянда. Уходящий год балует нас невиданно мягкой зимой, я почти не ощущаю холода. Жизнь продолжается, кто-то, возможно, родился в эту самую минуту. С внезапной тоской осознаю, что и после меня всё будет так же обыденно, в чём-то смешно, в чём-то нелепо, только я этого уже не увижу. Остаётся надеяться, что произойдёт это через много лет, через очень много...
Матвеич курит в открытую форточку (пластиковых окон в его доме нет), замечает меня - и, тотчас ,поняв всё, швыряет бычок в снег: - Сейчас приду!
Да и как не понять, если пёс его с вечера воет... А там, в уютно освещённой комнате, уже зарюмсала его жена -громко и до отвратности притворно.