«Поехали!..»
15 (2) марта 1917 года состоялось отречение императора Николая II. Сам экс-император в тот день записал свои впечатления в дневник так:
«Утром пришёл [генерал] Рузский и прочёл свой длиннейший разговор по аппарату с [председателем Государственной Думы Михаилом] Родзянко. По его словам, положение в Петрограде таково, что теперь министерство из Думы будто бессильно что-либо сделать, так как с ним борется соц-дем партия в лице рабочего комитета. Нужно моё отречение. Рузский передал этот разговор в ставку, а Алексеев всем главнокомандующим. К 2½ ч. пришли ответы от всех. Суть та, что во имя спасения России и удержания армии на фронте в спокойствии нужно решиться на этот шаг. Я согласился. Из ставки прислали проект манифеста. Вечером из Петрограда прибыли Гучков и Шульгин, с которыми я поговорил и передал им подписанный и переделанный манифест. В час ночи уехал из Пскова с тяжёлым чувством пережитого. Кругом измена, и трусость, и обман!»
Известный художник Иван Владимиров так изобразил момент, когда в Пскове царь вручал свой манифест об отречении депутатам Гучкову и Шульгину:
Иван Владимиров (1869—1947). Отречение Николая II от престола
Изображено всё, по-моему, весьма неправдоподобно. Начиная с того, что Шульгин (он, очевидно, справа) вряд ли продолжал бы сидеть в присутствии стоящего государя. Это грубо противоречило этикету и монархист Шульгин едва ли себе такое скандальное поведение позволил. Ещё менее вероятно, чтобы он, восседая на своём месте, принялся курить, да ещё в самый момент отречения...
Вот эта гравюра, также изображающая отречение, как будто несколько ближе к исторической реальности. Хотя вряд ли у царя были на груди какие-то ордена:
Николай Прохоров (1896—1942). Отречение от престола в царском поезде. Царь с Шульгиным и Гучковым. 1930-е
По дневниковой записи царя бытует распространённое мнение, что император «отрёкся, как будто эскадрон сдал». Советский журналист Михаил Кольцов в 1924 году написал фельетон, в котором последовательно разобрал и развенчал этот миф. Тем не менее он встречается доселе. Что ж, пройдёмся по доводам Кольцова:
«О конце романовской династии у нас в широких массах господствуют не совсем верные представления. Дело рисуется так, что Николай совершенно безропотно подчинился первому мановению революции. Что вышла чуть ли не ошибка, недоразумение. Опечатка, фокус, умело подстроенный Родзянко вкупе с Алексеевым, в результате чего мертвецки пьяный царь подмахнул акт об отречении, как сонный кутила назойливый ресторанный счёт. Такие картины, имевшие особо широкое хождений в первые годы революции, нуждаются в существенных исправлениях. [...]
Дени (Виктор Денисов, 1893-1946). «Не по Сеньке шапка». 1917
Царь Николай хорошо и твёрдо запомнил наставления отца и уроки воспитателя своего Победоносцева, умного и выдержанного идеолога самодержавия.
Он понимал и логикой и нутром, что режим может держаться только прежним, единственным средством: террором, полицейским зажимом, системой неограниченной дворянской диктатуры, не разбавленной никакими парламентскими лимонадами.
Первые же телеграммы в ставку из столицы, говорящие о волнениях в военных частях и массах, заставляют верховное командование и совет министров поднять вопрос об уступках, о компромиссах.
Последний царский премьер князь Голицын посылает паническую депешу о необходимости его, Голицына, отставки и образования «ответственного», парламентского министерства во главе с Родзянко или Львовым.
Командующий петроградским гарнизоном генерал Хабалов, военный министр Беляев, брат царя Михаил Александрович — все бомбардируют ставку страшными известиями, испуганными советами поскорей успокоить уступками разбушевавшееся море.
Генерал Алексеев берёт на себя представительство всех этих людей и, кроме того, Родзянко и, кроме того, неведомых ему самому стихий, бушующих в Петрограде. Он просит царя согласиться на конституционные поблажки.
Царь твёрд и непреклонен.
Нет.
Он не хочет. Он не согласен.
Наседают облечённые властью и доверенные люди. Волны революции уже заливают первые ступени трона. Самый близкий человек, жена, ужасается: «Ты один, не имея за собой армии, пойманный как мышь в западню, — что ты можешь сделать?!»
И всё-таки под таким натиском Николай не идёт на уступки. Долго, категорически он уклоняется от согласия даже на создание «ответственного министерства».
После нового залпа телеграмм генерал Алексеев ещё раз идёт к Николаю для решительного разговора.
Выходит оттуда ни с чем, вернее — с повышенной температурой. Старик сваливается в постель, — он ничего не может сделать с упорным своим монархом.
Где же тряпка? Где сосулька? Где слабовольное ничтожество? В перепуганной толпе защитников трона мы видим только одного верного себе человека — самого Николая. Ничтожество оказалось стойким, оно меньше всех струсило.
Рисунок из журнала «Новый Сатирикон» №13, 2 апреля 1917. Тут уже звучит некоторая нотка сожаления — если бы...
Что же выдвигает царь взамен голицынско-алексеевских компромиссов?
Одну простую, ясную, давно уже испытанную и оправдавшую себя вещь.
Николай снаряжает сильную карательную экспедицию на взбунтовавшуюся столицу.
Такие штуки не раз помогали короне. Так однажды Петербург расправился с революционной Москвой. Может быть, сейчас тем же способом ставка склонит к своим ногам взбунтовавшуюся в столице чернь. Может быть!
Шаг не оригинальный. Но исторически понятный и решительный.
Николай Иудович Иванов, старый вояка, выслужившийся из низов, крепкий, надёжный бородач, с хорошим круглым русским говорком и солидными жестами — вот кто должен стать усмирителем петроградского восстания и военным диктатором в усмирённой столице. Староват, но коренаст. Неладно скроен, да крепко сшит. В толпе жидких штабных генералов Николай неплохо выбрал диктатора.
Николай Иудович Иванов (1851—1919) — последний шанс самодержавия
Иванов получает в своё распоряжение по два кавалерийских, по два пехотных полка и по пулемётной команде Кольта с каждого фронта. Целый корпус отборных войск, вооружённых до зубов, должен вторгнуться в Петроград и стереть с лица земли мятежников.
По инструкции в Петрограде ему должны подчиняться все министры!».
Карикатура из журнала «Бич»: «Не угодно ли присесть на престол?». 1917
Соответственно этому составлен и ответ князю Голицыну на его просьбы о конституционных уступках:
«О главном начальнике для Петрограда мною дано повеление начальнику моего штаба с указанием немедленно прибыть в столицу. То же и относительно войск... Относительно перемен в личном составе при данных обстоятельствах считаю их недопустимыми. Николай».
Вся ставка насмерть перепугана таким оборотом дела.
Опять убеждают царя смягчиться. Он непреклонен. И в своём положении — прав! Если уж гадать задним числом о том, что могло бы спасти положение монархии, то, конечно, это мог быть только шаг, сделанный самим царём: разгром революционного Петрограда.
Отдав свои распоряжения, Николай трогается в путь. Он хочет пробраться в Царское Село, к жене и больным детям. На станции Малая Вишера, уже почти у столицы, ехать дальше оказывается невозможным. Тосно и Любань уже заняты революционными войсками. Царский поезд возвращается, чтобы достигнуть цели кружным путем через Бологое, и застревает в Пскове. Царь ждёт известий, он надеется на корпус Иванова.
Шутка из №13 «Новый Сатирикон» (за 2 апреля 1917)
Но за время почти суточного блуждания поезда события разворачиваются ужасающим темпом. В Пскове, в штабе северного фронта, у генерала Рузского, Николай застаёт уже готовую петлю для себя.
Рузский, частью спасовав перед неумолимостью революционной стихии, частью уже имея кое-какие виды при новом строе, объявляет, перед разговором с царем, его придворным:
— Надо сдаться на милость победителя!
Ренерал Воейков, изнеженный полковник Мордвинов, граф Граббе и другие дворцовые салонные собачки в эполетах поражены и удручены. Как так сдаться! Разве — уже?!
Начались возражения, негодование, споры, требования, наконец, просто просьбы помочь царю в эти минуты и не губить отечества. Говорили все. Генерал Воейков предложил переговорить лично по прямому проводу с Родзянко, на что Рузский ответил: «Он не пойдёт к аппарату, когда узнает, что вы хотите с ним беседовать». Дворцовый комендант сконфузился, замолчал и отошёл в сторону. (Воспоминания генерала Дубенского.)
Рузский имеет решительный, решающий разговор по проводу с Родзянко. Оба собеседника обнаруживают в этом разговоре всю сумму лукавства. Каждый старается лично задобрить и умаслить другого в предвидении возможной своей неудачи. Однако же Родзянко даёт понять Рузскому действительное положение вещей.
Рузский начинает твёрдо соображать, откуда ветер дует. Недаром он позволил себе через две недели так самодовольно рекламировать себя в газетном интервью.
— Ваше высокопревосходительство,— обратился наш корреспондент к генералу Рузскому, — мы имеем сведения, что свободная Россия обязана вам предотвращением ужасного кровопролития, которое готовил народу низвергнутый царь. Говорят, что Николай Второй приехал к вам с целью видеть вас, чтобы вы послали на восставшую столицу несколько корпусов.
Ренерал Рузский улыбнулся и заметил:
— Если уж говорить об услуге, оказанной мною революции, то она даже больше той, о которой вы принесли мне сенсационную весть. По той же простой причине, что я убедил его отречься от престола в тот момент, когда для него самого ясна стала неисправимость положения.
Впоследствии, когда ветер подул совсем не в сторону Рузского, он стал иначе толковать свою роль в «трагедии отречения». Когда в Ессентуках, где он жил, водворилась советская власть, когда генерал стал ожидать ареста и готовиться к бегству, он передал доверенному человеку, некоему белогвардейцу Вилчковскому, свои объяснения, в которых горячо опровергал версию о том, что он «неприлично вёл себя по отношению к государю...»
Так или иначе, Николай, видя предательство кругом себя и не находя ни в ком из окружающих опоры, наконец получив известия о неудачной экспедиции Иванова, склонился к отречению.
Он ещё колеблется. Но его решение подстегнуто телеграммами от главнокомандующих фронтами.
Флигель-адъютант царя Мордвинов рассказывает:
«Не помню, сколько времени мы провели в вялых разговорах, когда возвращавшийся из вагона государя граф Фредерикс остановился в коридоре у дверей нашего купе и почти обыкновенным голосом по-французски сказал:
— Savez-vous, l'Еmреruer a abdiqué (Вы знаете, император отрёкся).
Слова эти заставили нас всех вскочить. «Как, когда, что такое, да почему?» — послышались возбуждённые вопросы. Со всех сторон сыпались возбуждённые возражения, смешанные и у меня с надеждой на путаницу и возможность ещё отсрочить только что принятое решение».
Кучка придворных чувствует, что почва уходит из-под ног. Они не верят, не могут примириться с таким шагом Николая, губящего себя, а главное, их.
Они бегут к Фредериксу, тормошат семидесятивосьмилетнего старика, убеждают эту песочницу отговорить царя от посылки телеграммы.
Фредерикc идёт. И что же?
Николай берёт назад своё согласие. Он приказывает остановить телеграммы Родзянко и Алексееву! Он не гордый. Он готов передумать. Ему не надоела власть. Ему не опротивела корона, даже после двадцати лет тяжёлого, кровавого царствования, после трёх дней катастрофического шатания трона. Он готов сидеть на троне дальше, — даже если ножка надломана. Что ножка! Можно подвязать. Было бы только обо что её опереть.
Николаю почудилась какая-то поддержка, какой-то проблеск героизма, — нет, даже не героизма, а просто решительности, нежелания «пойти на милость победителя». И он уже готов опять упорствовать, опять сопротивляться, карать. Где же сосулька, где тупое безразличие к «командованию эскадроном»?
Поддержки нет. Она только почудилась. Никакой опоры. Нельзя же считать восьмидесятилетнюю развалину с орденами, лейб-хирурга, пьяницу-коменданта, начальника походной канцелярии. Жизнь показала, что уже через три дня тот же полковник Мордвинов трусливо сбежал с царского поезда, оставив Николая одного ехать в Царское Село.
Поддержки нет. Она только померещилась. Рузский наседает. Едут депутаты из Москвы. Уже появились на псковском вокзале красные банты. Дальше нет пути.
Николай уступил, он отрёкся после решительной и стойкой борьбы в полном одиночестве...
Спасал, отстаивал царя один царь.
Не он погубил, его погубили.
Николая Романова увлёк за собой, свалил и похоронил под своими обломками его же правящий дворянский класс».
Таково мнение Кольцова, и на него трудно что-либо возразить.
А как восприняла отречение императора «общественность»?
Интеллигенция, особенно либеральная, восприняла весть об отречении с восторгом. Это можно видеть, например, по номерам популярного либерального журнала «Новый Сатирикон». Главным редактором его весной 1917 года был известный сатирик Аркадий Аверченко (1880—1925), позднее — автор «Дюжины ножей в спину революции». Но в дни Февраля ни о каких «ножах в спину революции» он ещё, похоже, даже не задумывался, а простодушно радовался этой самой революции.
Последний «старорежимный» номер журнала, №10, был датирован 2 (15) марта. В нём — привычные на тот момент насмешки над кайзером Вильгельмом, немцами и прочий «военный юмор», и довольно завуалированные, написанные эзоповым языком шпильки против собственных властей и цензуры.
Конечно, на этом фоне первый «революционный» номер, №11, который вышел только 17 (31) марта, выглядит как гром среди ясного неба. Чего стоит один лозунг на обложке: «Да здравствует республика!».
Обложка первого послереволюционного номера «Нового Сатирикона». 17 марта 1917 года. Рисунок Алексея Радакова (позднее — известного советского карикатуриста). «Сказочка.
— Был двор, на дворе — кол, на колу — мочала... не начать ли сказочку сначала?
— Нет уж, пожалуйста, увольте!»
Хотя республики формально ещё не было, она была провозглашена Временным правительством только 1 сентября, после провала корниловщины. Но эзопов язык отброшен, ура! Из передовицы от редакции журнала под патетическим заголовком «Цепи сброшены»:
«Здравствуй, радостный свободный русский читатель!
Приветствуя тебя, свободные сатириконцы дают аннибалову клятву и впредь чёрное называть чёрным и всякого негодяя торжественно короновать венком из крапивы и чертополоха».
Весь номер пронизан радостью от отречения Николая II, это — стержневая тема.
Журнал с удовольствием публикует текст отречения Николая II с характерной пометкой редактора Аверченко:
Пометка — известное крылатое словцо самого Николая II на чужих донесениях. Но теперь роли поменялись...
Другие заметки из этого первого номера:
Ещё одна карикатура Алексея Радакова из 11-го номера:
«Четвёртый партнёр. Шах, Абдул-Гамид и португальский Мануэль: — А-а-а! Нашего полку прибыло! Вот и четвёртый партнёр для винта!»
(Османский султан, португальский король и иранский шах были свергнуты революциями в своих странах в 1908-1910 годах).
Тема отречения продолжается и в следующих номерах «Нового Сатирикона».
В №12 (датирован мартом) — карикатуры на царя и царицу, большого формата, с издевательским советом: «Товарищи монархисты! Украшайте этими портретами свои гостиные!»
Карикатура из №12. Подпись: «КЛАУС II. ГОЛШТИН-ГОТТОРПСКИЙ. Достаточно взглянуть на умное интеллигентное лицо этого знатного иностранца, чтобы волна стремления к возврату монархизма затопила сердце нашего читателя. Важнейшие этапы царствования этого гениального монарха: Ходынка, Порт-Артур, Цусима, 9 января и др. По собственному признанию «любит цветочки», хотя, вместо цветочков, любил срывать головы своих «верноподданных». В отличие от обыкновенных людей ушиблен не мамкой, когда был маленьким, а японцем в Отсу, когда уже вырос. Это — смазалось. Молчалив, не без основания. Теперь — ведёт замкнутый образ жизни».
Рисунок Ре-ми. «АЛИСА ГЕССЕНСКАЯ (псевдоним — Александра Романова, партийная кличка «Саша»). Много сделала для войны и для победы с в о е г о народа. Вероисповедания Григорианского. Известна, как рукодельница, вышивавшая рубашки св.1 Григорию Распутину. Стоит вам только взглянуть на это доброе, мягкое, милое, чисто-русское лицо, как ваше сердце наполнится симпатией к ней. По-русски бегло говорит одно только слово «Hoch»! Теперь ведёт замкнутый образ жизни.
1 «Св.» — это не святой, а совсем другое слово».
Рисунок Б. Антоновского из №12. «Переоценка ценностей. — Погляди-ка, у этого человека очень царственный вид!»
Из №13 (за 2 апреля):
«Иллюзии царей.
Николай II (растроганно). — Только ты остался верен мне и не покинул, мой старый преданный слуга!
Слуга: — Ещё бы! Как же я вас покину, когда ещё не получил жалованье за два месяца!..»
И горностаям отречение — праздник:
«Его аллея побед.
— Эх! Если бы они меня не свалили, я бы им всю аллею заполнил!»
Примерно в таком же духе были выдержаны и карикатуры других либеральных изданий тех дней и недель.
Рисунок из сатирического журнала «Барабан» 1917 года. Авторы карикатуры посчитали, что вслед за российской короной упадёт греческая, потом австрийская и испанская, затем германская.... Они немного ошиблись в порядке падения этой башни, но не в самом факте.
Из журнала «Бич». 1917
Дмитрий Моор (1883—1946). «Последняя подпись. — Подписывай, и едем». Март 1917
Дмитрий Моор. «— Гражданин, возьмите и корону: она не нужна больше России!». Из журнала «Лукоморье», март 1917.
Дмитрий Моор. 1917
Дмитрий Моор. Отречение. «— Ты это помнишь? — Я так люблю цветы...» В виде картинок перечислены все памятные деяния Николая II: Ходынка, расстрелы 1905 года, Цусима, виселицы Столыпина, Ленский расстрел...