Харри Эйрс
Впервые мы встретились солнечным воскресным утром, похожим на сегодняшнее, в воздухе так же ощущалось дыхание раннего лета. Я устроился на подъездной аллее, пытаясь запечатлеть на холсте вид нашей улицы. Дома, стоявшие по обеим сторонам дороги, создавали красивую, резко очерченную линию на фоне неба, крыши домов соединяли провисшие телефонные провода, а свежая зелень лужаек и деревья, освещённые солнцем, смягчали жесткие линии и придавали пейзажу глубину.
Но мне не хватало мастерства. Я понимал это и всё больше злился на себя после каждой неумелой попытки, злился, что вообще предпринял эти идиотские усилия стать компетентным любителем в таком трудном занятии как рисование. И в этот момент раздался голос, женский голос:
- Вы не будете возражать, если я постою здесь и посмотрю, как вы рисуете?
Я обернулся, чтобы взглянуть на говорившую, так я впервые увидел Кейт Боллоу.
Со слов Люсиль, я уже знал, что соседний дом купила какая
- то женщина из Нью-Йорка – художница или что-то в этом роде, как презрительно заметила Люсиль – и, увидев большой дорогой автомобиль, появившийся в гараже рядом с нашим старым авто, понял, что кем бы ни была эта женщина, деньги у неё водились в избытке. Но увидеть нечто подобное Кейт Боллоу, я оказался не готов. Она была очень красива, это правда, но это еще не всё:
по-видимому, ей было свойственно не думать о своей красоте. Женщина с красивой внешностью не такая уж редкость, но привлекательная женщина, не ведущая себя так, словно её внешние данные являются альфой и омегой каждого активного момента её существования, встречается не часто. Природа равнодушия Кейт Боллоу к себе объяснялась её высочайшей самоуверенностью, словно она холодно посмотрела на свое отражение в зеркале, пришла к окончательному выводу и больше к этому не возвращалась. Она - Кейт Боллоу, и этого достаточно.
Я спросил её, что она думает о моей картине, хотя я и помыслить не мог о том, чтоб задать кому-то ещё такой вопрос, и она с серьёзным видом изучила её, а затем покачала головой.
- Я вижу детали, - сказала она, - одни детали. Смотрите, вот здесь один куст, а там другой; линия телефонного провода и этот дом – это всё отдельные детали, и хотя каждую из них вы нарисовали хорошо, вместе они не создают общей картины.
Я не мог не подумать о том, насколько превосходно и иронично это замечание подвело итог всей моей жизни, словно это её я со всей откровенностью изобразил на холсте.
- А как вы вообще начали рисовать?- спросила она.
- Если я расскажу вам, вы будете смеяться.
- Нет, не буду.
- Хорошо,- согласился я.- В центре города у меня есть магазин «Эйрс, Товары для дома». Скобяные изделия, краски и всё, что необходимо, чтобы создать образцовый дом. И вот в один прекрасный день я заметил, что к нам очень часто приходят покупатели, интересующиеся товарами для художников, причем запросы поступают не только от людей, приезжающих сюда на лето, но и от местных умельцев, которых вы никогда бы не заподозрили в художественных устремлениях. Итак, мы запаслись товарами для художников, а я решил испробовать их качество, а заодно и свои способности. Последнее, признаюсь, было моей ошибкой.
- Я так не думаю,- сказала она.- По-моему, вы могли бы стать весьма неплохим художником.
Я рассмеялся.
- Понадобился бы великолепный учитель, чтобы сделать из меня хотя бы посредственного художника.
- Нет,- возразила она.- Если бы у вас действительно было желание брать уроки…
И прежде чем мы попрощались, в то утро я получил свой первый урок там же, на нашей подъездной аллее.
На первых порах я не осознавал, насколько глубоко и безнадежно я увлёкся ею. Если на то пошло, человек, смотревший на меня из витрин магазинов, мимо которых я шёл по городу, был всего лишь Харри Эйрсом, старым добрым Харри Эйрсом. Никакой ни Казанова, обратите внимание, даже ни один из тех второсортных идолов, которыми раз в неделю восхищалась Джуни в кинотеатре «Орфей». Всего лишь Харри Эйрс, мужчина с изрядно поседевшей головой, который всегда был чересчур долговязым и худым, и, возможно, не слишком быстро соображал.
И жил этот Харри Эйрс на Николас - стрит, где жили все порядочные люди, жили, как и положено порядочным людям, которых никогда не беспокоили нелепые и фантастические мысли о прекрасных рыжеволосых женщинах. Он, конечно, брал уроки рисования у прекрасной рыжеволосой женщины, но это были
на редкость формальные небольшие уроки. Всегда при ярком солнечном свете, всегда на природе, так что соседи могли сами убедиться в том, как все это было пристойно и правильно. И они приходили посмотреть, можете в этом не сомневаться, но выяснили они лишь то, что рыжеволосая женщина не только прекрасна, но и умна, и что она - весьма хорошая художница, рисовавшая все эти журнальные обложки, и что полотна её работы находятся в паре музеев. Хотя и небольших, однако настоящих И она зарабатывает своим творчеством деньги, причём немалые, что даже на Николас- стрит ценилось столь же высоко, как знак высокого качества товара и услуг.
Мэтт Чейвс одним своим появлением на этой жизненной сцене приоткрыл, в конце концов, занавес и показал мне Харри Эйрса с незнакомой мне стороны. Однажды Беттина представила мне его как человека, приехавшего навестить нашу соседку Кэтрин Боллоу. Поскольку Мэтт не застал Кейт дома, он дожидался её возвращения у нас. Сообщая мне об этом, Беттина сияла совсем не свойственным ей образом, но меня поразило не это. Меня пронзил мучительный, жестокий приступ ревности.
Я никогда не воспринимал Кейт как человека какого-то иного мира, кроме мира Николас-стрит, и хотя я знал, что она каждую неделю проводила несколько дней в Нью-Йорке, я предпочитал думать об этих днях, как о времени, посвящённом некоему абстрактному «бизнесу». Сознание того, что в Нью-Йорке, несомненно, были люди, - мужчины – с которыми она разговаривала, обедала, делила с кем-то из них досуг, а возможно, и более того, пронзило меня болью.
Словом, мне резко дали понять, какого рода чувства я испытывал к ней, и я был напуган этим открытием. Лучше всего было бы придти к соглашению с самим собой и осознать очевидное: что правильно для Мэтью Чейвса или для любого другого неженатого человека знакомого с Кейт Боллоу, для Харри Эйрса просто недопустимо. Уроки следовало прекратить, я должен был очень вежливо и тактично положить конец нашим встречам.
На следующий вечер, когда я ставил в гараж свою машину, мне казалось, что я защищён принятым решением. Я услышал её приближающиеся шаги, и мне стало дурно от ожидания встречи. Почему-то я был зол на неё, на себя и на весь окружающий мир. Выключил зажигание, вылез из машины и с такой силой захлопнул дверцу, что подумал было, не разбилось ли стекло. Кейт вошла, когда я проводил пальцем по этому стеклу.
- Привет,- непринуждённо сказала она.- Что-то случилось?
- Нет,- ответил я,- просто так сильно хлопнул дверью, что подумал, не разбилось ли стекло, но всё в порядке.
- О! – она проскользнула за руль своей машины, и по её позе я увидел, что она ждёт, чтобы я вышел из гаража и освободил ей дорогу. Именно это я и намеревался сделать. Клянусь, что так и было, но затем я резко повернулся к ней и заговорил с ней так, как никогда раньше не разговаривал.
- Кейт,- спросил я весьма выразительно,- кто этот Мэтью Чейвс?
Как ни странно, она ответила мне, словно я имел полное право так с ней разговаривать.
- Он просто мой друг, Харри.- сказала она.
- Это с ним ты встречаешься, когда бываешь в Нью-Йорке? Я хочу сказать, он связан с тобой по работе или как-то ещё?
В её голосе прозвучало удивление.
- Мэтт занимается распространением журнала. Что общего он может иметь с моей работой?
- Не знаю,- произнёс я.- Чем конкретно он занимается, я не знал. Беттина что-то говорила о том, что он работает в журнале и что вы знакомы, вот я и подумал, что вы работаете вместе.
- О!
- Извини,- сказал я, - не понимаю, почему я устроил этот перекрёстный допрос. Это, безусловно, не моё дело, и ты повела себя очень достойно, не назвав вещи своими именами.
Я уже сделал шаг по направлению к входу в гараж, когда она сказала:
- Харри,- и то, как она это сказала, остановило меня и заставило обернуться.
- Что? – откликнулся я.
- Харри, я много разговариваю с Мэттом Чейвсом. Возможно, слишком много. Почему, сама не знаю. Может быть потому, что он умеет слушать, но иногда я говорю ему вещи, которые не должна была бы говорить: о чём я думаю, как отношусь к некоторым людям. Он никогда не говорил тебе о моих высказываниях?
- Нет, не говорил. Почему ты спрашиваешь?
- Потому… О, это не имеет значения. До тех пор, пока он этого не делает.
Тут до меня начало кое-что доходить, и я приблизился к ней на шаг.
- Кейт,- сказал я, - ты выбрала странное время для прогулки. Куда ты направляешься?
- Никуда, просто хочу подышать свежим воздухом.
- Ты поджидала меня, Кейт?
Её руки безвольно лежали на руле. Она глядела прямо перед собой, не желая встретиться со мной взглядом.
- Харри,- сказала она, - почему бы нам сейчас мирно не распрощаться?
Я кивнул.- Хорошо, но прежде я хотел бы задать тебе один вопрос.
- Да, слушаю тебя.
- Думаю, что ты сказала Мэтту Чайвсу нечто такое, что я тоже имею право знать. Кейт, как ты ко мне относишься?
Она довольно долго сидела, не меняя положения, затем медленно повернулась ко мне.
- Я люблю тебя, Харри, - спокойно произнесла она. Я так безумно влюблена в тебя, что стыжусь самой себя.
Я знал, что она скажет до того, как она это произнесла. Но её слова ошеломили меня, как волна, которая подхватывает человека, закручивает и, отступая, оставляет его ослеплённым и наполовину оглушённым. И, небо свидетель, меня ослепило не тщеславие, а его полная противоположность. Она, должно быть, неверно истолковала мою реакцию.
- Я не полная идиотка, Харри,- смущенно сказала она. – Мне действительно стыдно.
- Стыдно!- взорвался я. - Ради всего святого, Кейт, как ты думаешь, о чём я думал день и ночь весь последний месяц?! Почему, по-твоему, я задал тебе вопрос о Мэтте Чейвсе?! При мысли о том, что тебе может быть интересен мужчина, любой мужчина, кроме меня, я терял рассудок. Однако я не думал… Не знал, что ты могла испытывать такие же чувства ко мне.
- Почему? – с вызовом спросила она.
- Кейт, - ответил я,- Мне сорок шесть лет. Респектабельный сорокашестилетний отец семейства. И выгляжу я на все свои годы.
- Харри, - насмешливо произнесла она. Мне тридцать один год. Достаточно, чтобы понимать, чего я хочу.- Затем она неожиданно протянула руку, я ощутил её тепло и вес на своей руке, и то, как её ногти впились в мою ладонь. – И именно сознание того, что я не могу этого иметь, причиняет мне боль.
Солнце уже опустилось низко над крышами домов, стоявших на противоположной стороне подъездной аллеи, оно отбрасывало длинный красный язык на дорогу и на въезд в гараж у самых моих ног. Сейчас я выйду как обычно на освещённую солнцем аллею, затем сойду с неё и войду в свою кухню. Там как всегда трудится Джуни, а Люсиль льстиво хвалит её работу, поскольку ни одна девушка на Николас-стрит не будет так много работать за такие малые деньги. Я пройду в столовую, где сидят дочь и сын, которым нечего мне сказать, ибо всё, что они вообще могут сказать, припасено для их матери. После обеда я почитаю газету, нанесу несколько мазков на полотно картины, и, если в комнате будет кто-то ещё, кроме нас двоих, обменяюсь несколькими словами с Люсиль. Я буду как обычно безукоризненным любящим мужем, а Люсиль – безукоризненной любящей женой, как две фигурки на свадебном торте. Но только в том случае, если там будет кто-то кроме нас двоих.
Затем я проверю, закрыты ли окна и двери, поднимусь в спальню и лягу в постель с Люсиль. Нам с ней не нужны открытые боевые действия. Их с успехом заменяет неизменное презрение, испытываемое ею ко мне.
Я представил себе эту картину и сказал:
- Мужчины, униженно подбирающиеся к женщине, чтобы объявить ей о том, что его не понимает жена, всегда вызывали у меня отвращение.
- Ты не делаешь этого.
- Нет,- сухо ответил я.- Боюсь, что Люсиль понимает меня, пожалуй, даже слишком хорошо.
- Ты любишь её, Харри?
- Нет, сказал я,- Ненавижу, но это не страшно, поскольку она меня тоже ненавидит. Хотя, возможно, мне следовало бы сказать, что я возненавидел её, поскольку она ненавидела меня. И внезапно меня осенило, что мне это изрядно поднадоело.
- Что ты хочешь этим сказать?
- Я хочу сказать, что мне захотелось снова вспомнить, что значит любить кого-то и иметь рядом любящего тебя человека. Думаю, что если бы этим человеком была ты, ради этого я был бы готов пойти на любые жертвы.
Она резко отвернулась.
- Кейт, - в недоумении промолвил я, - если я сказал что-то…
Она покачала головой, затем внезапно освободила свою руку, открыла перчаточное отделение, порылась там и достала скомканный носовой платок. Я беспомощно наблюдал за тем, как она вытерла глаза и старательно высморкалась.
- Вот ведь дура-то набитая,- глухо произнесла она.
- Но почему?
- Харри, я не знала, что люди всё ещё могут произносить такие слова. И, безусловно, никогда не думала, что мне может так повезти, что кто-то скажет такие слова мне.
- Но это правда, Кейт. Всё, до единого слова.
- Как ты думаешь, Харри, почему я заплакала?
- Кейт,- сказал я,- теперь, когда мы всё выяснили, хотела бы ты встретиться со мной в Нью-Йорке? На этой неделе мне нужно поехать в город. Как ты думаешь, могли бы мы там встретиться?
- Где угодно, Харри, и когда угодно.
- Но здесь, в нашем городке, всё должно оставаться по-прежнему.
Она замешкалась, но затем сказала:
- Если таков твой выбор, Харри, я согласна.
- Так будет лучше, Кейт. Бог мой, я даже поцеловать тебя боюсь здесь, в нашем гараже, но, будь я проклят, если уйду, не сделав этого.
- Ты будешь проклят и в том, и в другом случае. – Она засмеялась и повернула ко мне лицо. Губы у неё были теплые, жаждущие ласки, но она быстро отстранилась.
- Тебе не придётся стирать помаду, - сказала она.- Я ею не пользуюсь.
В Нью-Йорке я зарегистрировался в том же отеле, в каком останавливался всегда, находясь в деловых поездках, но моим подлинным домом стала студия Кэтрин на северной стороне Вашингтон-сквер с видом на улицу Вашингтон Мьюз. Студия располагалась в старом кирпичном здании, посланце надежного и уютного прошлого века. В его холлах и на лестничных клетках стоял крепкий запах средства для ухода за деревянными поверхностями. У каждой ступени лестницы, ведущей в студию, был свой особенный скрип, и через некоторое время, находясь в студии, я по этому скрипу мог определить, насколько высоко поднялся посетитель.
До покупки дома на Николас-стрит Кейт арендовала весь верхний этаж здания. Но теперь она имела всего лишь одну просторную комнату с большим окном, выходящим на север, а множество находившихся в студии картин и рисунков придавали ей деловую атмосферу. Кроме рабочих материалов, в комнате имелась тахта, стоял платяной шкаф, туалетный столик и несколько стульев. В этой комнате меня прежде всего поразил контраст между безупречным порядком, в котором Кэтрин содержала свои рабочие инструменты и материалы, и абсолютным беспорядком во всём прочем. Приходя туда, я зачастую видел валявшиеся на полу вещи, неубранную постель, а жизнерадостная Кэтрин, по всей очевидности, совершенно не замечала этого беспорядка, стоя за мольбертом в мужской хлопчатобумажной фуфайке и широких брюках, что отнюдь не делало её мужеподобной. При этом завершающей нелепой деталью её туалета порой могла быть теннисная шапочка с козырьком.
В этой комнате я работал над техникой живописи, беседовал с Кэтрин, занимался с ней любовью. По ночам я лежал в постели рядом со спящей женщиной, а по соседству с нами виднелись в темноте неясные очертания двух мольбертов, похожих на двух стражей: я глядел в окно и постоянно ощущал болезненное ощущение страха, заползавшего ко мне в душу. Я боялся не того, что со мной случилось, потому что ничего лучшего ни с кем не могло бы произойти, меня пугало ощущение неудержимо бегущего времени. Всё это пришло слишком поздно, впереди слишком мало времени, и каждое движение секундной стрелки на часах, стоявших рядом со мной на стуле, похищало у меня мгновение из этой малости.
Думаю, самым верным знаком любви является леденящее чувство страха, возникающее от сознания того, что любимый человек не всегда будет рядом. Я испытывал это ощущение каждую ночь, проведённую в той комнате.
Мы выходили из нашей комнаты на небольшие прогулки. На Вашингтон-сквер, где вокруг нас всегда сновали дети; прогуливались по Гринич- виллидж или шли вверх по Пятой авеню, приветствовавшей нас своими флагами.[1] Мы, не смолкая, говорили обо всём на свете; слегка ссорились; много смеялись. Иногда я с удивлением отмечал, как много имеется тем для разговоров. На самых первых порах нашего брака с Люсиль мы подолгу молчали. И я, находясь с ней вдвоём, отчаянно пытался подыскать какую-нибудь тему, которая могла бы её заинтересовать. Мне это редко удавалось, и, помнится, я пришёл к неутешительному заключению. что, видимо, такова природа брака и что подобное происходит во всех семьях страны, а я просто не могу смириться с этим фактом. Но с Кейт таких проблем у меня не было никогда. Вкусы у неё были либеральные, но она абсолютно не выносила ничего второсортного. Она имела собственное мнение обо всех и обо всём, но никогда и ни в чём не была мелочной или недоброжелательной. Я любил её и с каждым моментом, проведённым рядом с ней, влюблялся всё сильнее и сильнее.
Между Харри Эйрсом с Николас-стрит и Харри Эйрсом с Вашингтон-сквер существовало одно связующее звено. Однажды вечером, когда я был в студии, к Кейт пришёл Мэтт Чейвс, и если сознание вины, должно быть, явно отразилось на моём лице, на лице Мэтта не было ни малейших признаков удивления. Позднее я понял, что эта встреча отнюдь не была для него сюрпризом.
- Привет, Харри, - весело сказал он и проследовал мимо меня в студию. Мы с Кейт играли в криббидж[2], и она сидела на тахте, скрестив ноги по-турецки, и нетерпеливо ждала, когда я возьму в руки карты.
- Чейвс, истинный пример образцового поведения, ты- непрошенный гость,- приветливо произнесла она.- Забирай то, за чем пришёл, и уходи.
- Хорошо,- ответил он,- В таком случае, захватите необходимую одежду и приготовьтесь к походу в Уитни[3]. Там появились новые картины, Кейт, которые тебе, возможно, было бы полезно посмотреть.- Он улыбнулся мне.- Тебе, Харри, это тоже может пригодиться. Думаю, они тебе понравятся. Там есть вещи Хопперса, похожие на то, что ты пытаешься изобразить.
- Что я пытаюсь изобразить?..
- Извини, я думал, что ты знаешь. В прошлое воскресенье мы с Бетти смотрели некоторые твои работы.
Не то, чтобы я дорожил его мнением, но, неожиданно для себя я вдруг спросил:
- И что ты о них думаешь?
- Так себе, но уже лучше, чем прежде. Последнюю твою работу, натюрморт, можно считать хорошей. Похоже, ты уже не боишься работать с красками, и действовал раскованно. Я сказал Бетти, что её стоит поместить в раму и повесить в гостиной.
Я смутился, но слышать это мне было приятно.
- Она с тобой согласилась? – Кейт посмотрела на Мэтта.
- Не сомневаюсь,- сухо произнесла она.
- Что в этом плохого?- спросил он.
Кейт с треском сложила карты и швырнула их на кушетку.
- Ничего,- сказала она.- Но если Харри простит меня за то, что я скажу это при нём, я объясню тебе, Мэтт, что я об этом думаю.
- О чем?- в недоумении спросил я.
- О твоей дочери. И о том, как Мэтт бегает туда и обхаживает её словно молодой лебедь из школьной поэмы.
Я ничего не понимал.
- Я понятия не имел о том, что это так далеко зашло, - сказал я, - но теперь, когда это стало мне известно, - не вижу в этом ничего плохого.
- Харри, я говорю как друг Мэтта. Кроме тебя, он – единственный небезразличный мне человек на земле. Беттина не годится ему в подруги. Я достаточно хорошо знаю её и то, как она живёт в семье, чтобы понимать, что хотя она уже может голосовать и занимать ответственный пост школьного учителя, она не стала взрослым человеком. Беттина – копия Люсиль, Харри, и эти странные попытки Мэтта изменить ситуацию - безнадёжное дело. Он никогда не сможет этого сделать, и если он женится на ней, это будет самое худшее из всего, что он может совершить. Ты – её отец, Харри, тем не менее, если ты здраво и честно взглянешь на это, ты вынужден будешь согласиться со мной.
Мэтт вежливо поаплодировал ей.
- Да здравствует Боллоу в роли воспитательницы,- сказал он.
- Послушай, Мэтт, - обратился я к нему,- ты когда-нибудь предлагал Беттине выйти за тебя замуж?
- Харри,- насмешливо ответил он,- я предлагал твоей дочери стать моей женой каждую неделю после второй недели нашего знакомства.
- Но она не сказала мне об этом ни слова.
- А вот Люсиль она об этом сообщила,- заметила Кейт.
- О,- произнёс я и почувствовал себя ужасно глупо. – Думаю, она должна была сделать это. И Люсиль, конечно, не одобрила этого.
- Это весьма мягко сказано,- отозвался Мэтт, - но остановимся на этой формулировке. Люсиль этого не одобрила.
Я покачал головой. – Не знаю,- медленно произнёс я.- Мне не понятна позиция Люсиль. Возможно, если бы я поговорил с ней об этом…
- Было бы гораздо уместнее, если бы ты поговорил с Беттиной, Харри,- сказал Мэтт.- По правде говоря, я уже довольно давно подумываю о том, чтобы представить вас друг другу. Думаю, вы оба были бы приятно удивлены.
- Ты совершаешь ошибку, Мэтт, - произнесла Кэтрин.- В настоящий момент я знаю с десяток девушек в Нью-Йорке, которые, не задумываясь, согласились бы выйти за тебя замуж. Позволь мне заняться этим делом, и я приду потанцевать на твоей свадьбе, Мэтт.
- Ты знаешь, что я никогда не совершаю ошибок, Боллоу,- сказал он, - и ты будешь танцевать на моей свадьбе на Николас-стрит.
Она взглянула на меня.
- Я не буду,- ответила она.- С кем бы я стала там танцевать, Мэтт?
Эти слова разозлили меня, и Кейт знала это. Но она лишь обернулась к Мэтту и сказала:
- Хорошо, Мэтт, устраивай всё по- своему. Но ради Харри,- тут она снова метнула взгляд в мою сторону, - помни, что есть такие вещи, которые не должны обсуждаться даже с твоей драгоценной Беттиной.
- Я – воплощённое благоразумие, леди.
- Ты – идиот, Чейвс,- заметила Кэтрин, но я сама настолько слабоумна, что забочусь о тебе.
Он указал жестом на дверь.
- В таком случае, как насчёт того, чтобы пойти со мной в Уитни?
- Не возражаю. Вряд ли кто-нибудь с Николас-стрит застукает нас там, не так ли, Харри?
Это больно задело меня. Бесполезно отрицать, что я был оскорблён. Но когда это ощущение прошло, я осознал нечто очень важное - что Кэтрин права и что пришло время раз и навсегда урегулировать наши отношения с Люсиль.
Мой отец, чья жизнь состояла из серии спонтанных решений, любил повторять, что люди, тщательно осматривающиеся перед тем, как прыгнуть, как правило, вообще не совершают никаких прыжков. И хотя его жизнь вряд ли являлась подтверждением правильности такой позиции, – он растратил все семейные деньги до последнего цента, как нам с Люсиль стало известно после его смерти - теперь, оказавшись в таком положении, я мог по достоинству оценить его жизненную позицию.
Но во мне было очень мало черт отцовского характера. Вместо его решительности я был склонен к длительным уединённым размышлениям, способным завести Бог знает куда, но отнюдь не приводящим к быстрым действиям. И, оказавшись перед необходимостью вручить Люсиль эту мою бомбу, я пытался спланировать все ходы, словно в шахматной игре: представлял, что я мог бы ей сказать, и что она могла бы мне ответить, и что я сказал бы в ответ на её слова; и так я выстраивал целую дискуссию, принимавшую в моём воображении формат научных дебатов, проводящихся в колледжах с соблюдением всех норм и правил.
Я даже заходил так далеко, что брал карандаш, бумагу и высчитывал, как мы распределим наши финансовые средства после развода, хотя знал, что когда дело дойдёт до этого, я с радостью уступлю ей всё.
Эти дни и недели предусмотрительного планирования закончились тем, чем они обычно кончаются в реальной жизни. Какое-нибудь незначительное происшествие приводит к тому, что вы сталкиваетесь с решающим моментом, когда вы меньше всего к этому готовы, и тогда все ваши планы оказываются такими наивными и неверными, что, вспоминая их, вы чувствуете себя полным идиотом.
В данном случае таким происшествием явилось сообщение Мэтта о том, что он оставил работу в журнале в Нью-Йорке и стал матросом на пароме в Саттоне. Это был удивительный поступок даже для такого непредсказуемого человека как Мэтт, но когда я спросил его, почему он это сделал, он только пожал плечами. Занятый собственными проблемами, я не стал допытываться. А затем, примерно через неделю, Люсиль без какого-либо предварительного обсуждения поставила этот вопрос ребром.
Она сидела у туалетного столика и короткими резкими движениями вынимала шпильки из волос. Когда она заговорила, я не понял её, поскольку она держала шпильки во рту.
- Что?- спросил я.
Она вынула шпильки изо рта и плюхнула их на столик, глядя не прямо на меня, а в зеркало перед собой.
- Я сказала, что хочу, чтобы ты положил этому конец, Харри.
- Хорошо, чему этому?
- Не пытайся превратить это в шутку, Харри. Когда речь идёт о счастье твоей дочери, это неуместно.
Это был старый приём Люсиль – в ход пускались выражения «счастье твоей дочери» или «счастье твоего сына», когда на кону было только её собственное счастье.
- Хорошо,- сказал я,- что она сделала на сей раз, чтобы вызвать у тебя такое беспокойство?
-Это не то, что она сделала, а то, что может сделать, - ответила она моему отражению в зеркале.- Я опасаюсь того, к чему может привести её времяпровождение с Мэтью Чейвсом.
- К браку,- предположил я.- Дело вполне благородное.
- Я просила тебя быть серьёзным, Харри.
Это начало злить меня.
- Я не шучу. И ради всего святого, Люсиль, если ты хочешь говорить со мной, ты могла бы смотреть на меня, а не в зеркало. Это абсолютно безопасно, ты не превратишься в камень.
Она резко повернулась ко мне, но даже разразившись яростной тирадой, не перестала заплетать волосы в косичку.
- Ты, что, хочешь сказать, что одобряешь брак Беттины с этим человеком?- требовательно спросила она.- С этим низким и безнравственным типом?
- Люсиль, это уж слишком. Как ты можешь говорить нечто подобное…
- Могу и говорю!
Я с жаром произнёс:
- Почему ты не прекратишь это и не признаешь истинного положения вещей. Этот человек может не нравиться тебе по многим причинам – он небрежно одевается, он не боится взглянуть тебе прямо в глаза, он может по своей прихоти уйти с хорошей работы, но какое это имеет отношение к нравственности? И если он безнравственен, то и Беттина ,безусловно. столь же безнравственна. Чтобы совершить такой грех, нужны двое, а ты ведь говоришь именно о таком грехопадении, не так ли?
- Да,- заявила она. Но я говорю не о Беттине.
- Хорошо, о ком, в таком случае?
- О женщине из соседнего дома! Об этой Боллоу.
Я боялся взглянуть на своё отражение в зеркале. По мне прокатилась такая же тошнотворная волна ревности, какую я испытал, когда впервые узнал, каким близким человеком для Кейт был Мэтт. Я внезапно побледнел, у меня задрожали колени, и мне пришлось выбросить вперёд руку, чтобы опереться о кровать.
- Нет!- выкрикнул я.- Она бы никогда…
Люсиль оцепенела, её руки застыли в заплетаемой ею длинной косе.
-Она, Харри?- прошептала Люсиль. По выражению моего лица она поняла всё. Её пальцы теперь уже неуверенно теребили косу. – Значит эта женщина и ты…
Я поспешно произнёс:
- Я намеревался поговорить с тобой об этом. Неоднократно пытался вообразить, как сообщить тебе об этом, но, должно быть, я слишком долго колебался. Я искренне сожалею, что ты узнала об этом подобным образом.
- Он сожалеет! – Она прижала руку к груди до ужаса знакомым жестом. – У меня больше причин сожалеть! Ибо я вышла замуж за дурака, который не может пройти мимо любой взглянувшей на него пару раз потаскушки! Уроки рисования!- язвительно усмехнулась она и впилась пальцами в грудь. – О. да, конечно же, Харри, должно быть, ты много узнал от неё о различного рода художествах.. И эти поездки в Нью-Йорк. Деловые поездки утомлённого бизнесмена, не так ли? И что мне теперь делать в этой ситуации, Харри?
- Люсиль, как ты полагаешь, что следует сделать в подобной ситуации. Я хочу получить развод.
Она откинулась назад и посмотрела на меня, широко открыв глаза.
- Развод? После двадцати трёх лет ты говоришь о разводе?
- А почему бы нет?- требовательно спросил я. Наш брак так много значил для тебя, что ты и подумать не можешь о его расторжении? Будь честной, Люсиль. Двадцать три года назад ты вышла замуж за самого хорошо одетого мужчину, имевшего самый большой автомобиль и больше денег, чем у кого-либо ещё на Николас-стрит, где всегда существовала очень высокая конкуренция. А три года спустя, когда депрессия развеяла всё это по ветру, поскольку отец этого мужчины вознамерился быстро сделаться ещё богаче, ты без обиняков объяснила ему, что он – никчёмный человек, неудачник, самое большое разочарование твоей жизни. И с тех пор ты ни разу не изменила своего мнения обо мне, не так ли?
Люсиль была очень бледна, но она снова взяла себя в руки.
- Я начинаю понимать. Харри. Так или иначе, но я сильно обидела тебя. Тот факт, что у тебя есть другая женщина, доступная, смазливая, на десять лет моложе меня, которая не поседела, воспитывая твоих детей – всё это ничего не значит. Каким-то образом я обидела тебя и должна уступить поле боя.
- Люсиль,- протестующее произнёс я, но она перебила меня, повысив голос.
- Ты своё слово сказал, Харри, теперь ты выслушаешь меня до конца! В этом городе нет ни одного человека, который не засвидетельствовал бы, какой добропорядочной женой и матерью я была все эти годы, но им не придётся делать этого. И причина заключается в том, что никакого развода не будет!
- Ты не помешаешь мне, Люсиль! Я предупреждаю тебя!
- Ты напугал меня до смерти, Харри, - зло усмехнулась она, и это снова была прежняя Люсиль, дрессировщица, стегающая бичом неуклюжее, не подчиняющееся ей животное.
- Что я должен сделать? – спросил я. Встать перед тобой на колени и умолять?
- В твоём возрасте, Харри? Это вряд ли хорошо для твоих костей. Но я скажу тебе, что ты должен сделать. Я хочу, чтобы ты раз и навсегда забыл о разводе, поскольку если ты будешь упорствовать, жизнь этой женщины превратится в ад.
Дело приняло нешуточный оборот. Это была Люсиль в её самом устрашающем расположении духа. У меня в мозгу промелькнуло множество невероятных сцен - она ищет и находит Кейт, устраивает ей очную ставку, пристаёт к ней, возможно даже нападает на неё. В сложившихся обстоятельствах я не находил слов. Я ощущал лишь тяжесть обрушившегося на меня несчастья. Люсиль произнесла:
- Я не шучу, Харри.- И в подтверждение своих слов она медленно кивнула.- Клянусь, что если ты попытаешься осуществить развод, я заставлю эту женщину очень дорого заплатить за это. И не деньгами.
- Я не могу отказаться от неё, Люсиль. Бог мой, ты не знаешь, что бы это для меня означало.
Она хитро посмотрела на меня.
- Об этом я и слова не сказала, Харри. Я говорила о разводе.
Это поразило меня сильнее, чем всё сказанное ею ранее.
- Ты имеешь в виду, - недоверчиво произнёс я, - что если бы я встречался с ней… Если бы всё осталось по-прежнему…
- Ты был бы дураком, если бы допустил, чтобы всё осталось по-прежнему. Не только потому, что это непристойно, но и потому, что она этого не стоит.
- Но если бы я так поступил?
- Ты должен забыть о вздорной мысли о разводе, Харри. Не смей никогда больше упоминать об этом.
- И тогда ты закроешь глаза на происходящее и сделаешь вид, будто этого нет?- в недоумении я покачал головой.- Я не понимаю тебя, Люсиль.
- Не понимаешь?- Она взяла в руки прядь волос и начала почти машинально заплетать их в косу.- Возможно, причина в том, что ты не знаешь женской психологии, Харри. Приятно жить в большом доме на Николас-стрит, но когда ты видишь, что мебель в доме разваливается, это отнюдь неприятно. Приятно слушать рассказы хвастливых соседей о том, как они хорошо проводят время и какие путешествия они совершают, но когда ты при этом думаешь о том, что сама ты никогда не ездишь дальше Нью-Йорка, становится весьма неприятно.
- Года два и у меня было полное благополучие, но ты и твой отец отняли это у меня, потому что вы просто-напросто не умели управлять своим бизнесом. Но одного ты у меня никогда не отнимешь – я – миссис Харри Эйрс, а в Саттоне да и на самой Николас-Стрит немало людей, которым доставляет удовольствие здороваться со мной именно по этой причине. То, чего они не знают, их не касается, и не будет касаться меня. Это тебе понятно, Харри?
Тогда я её не понял, но когда я рассказал о нашем разговоре Кейт, она, судя по всему, сразу всё поняла.
- Знаешь, Харри,- спокойно сказала Кейт,- В каком-то смысле. Люсиль – удивительная женщина. Она знает, чего хочет; знает, как это можно получить и сохранить. И это больше того, на что способна я.
- Ты считаешь, что я был неправ, уступив ей?
- По-моему, мы с тобой мысленно представляем одни и те же картины, Харри. Газетные заголовки: «Рыжеволосая художница разбивает семью! Отец покидает детей ради любовного гнёздышка!» О да, и к тому же Гринич –виллидж или место, расположенное неподалёку от него, придаёт этому особый вкус. Или истеричная женщина, выкрикивающая оскорбления в твой адрес в каком-нибудь вестибюле или преследующая тебя на Пятой авеню. И если ты думаешь, Харри, что я достаточно бесстрашная или волевая, чтобы справиться с такой ситуацией, значит ты меня плохо знаешь. Я готова умереть за тебя, но только в обстоятельствах, не унижающих моего достоинства.
- В таком случае мы продолжим все по-прежнему?
- Мы можем попытаться. Но это будет нелегко. Поверь мне, дорогой, это будет совсем непросто.
Конечно, она была права. Ни одна ситуация не может оставаться неизменной. Под давлением обстоятельств она обязательно изменяется в ту или иную сторону. Думаю, мы похожи на домино, поставленные в один ряд близко друг к другу и падающие все разом от одного циничного щелчка огромного пальца по первому в ряду. Назовите его владельца Богом, Дьяволом, Судьбой или Естеством, как угодно, но этот палец всегда рядом. Он поднимает и выстраивает нас только для того, чтобы снова повалить, и спастись от него так же невозможно, как одна пластинка домино не может самостоятельно выйти из ряда, чтобы оказаться в каком-то другом месте.
Ситуация неумолимо изменилась. Тень Люсиль нависала надо мной всё заметнее и заметнее. Она не реагировала на мои отлучки и возвращения, но я не мог не думать о том, что она знает о них и что-то об этом непременно думает. И в моих встречах с Кейт появились напряженность и скрытое беспокойство, которые все больше и больше превращали их в мучение. И если бы Кейт в то время вдруг сказала бы мне: «Ради всего святого, Харри, давай положим этому конец», я бы не удивился. Возможно, я стал бы упорствовать или рассердился, но не удивился. И если бы я сказал это, думаю, она отреагировала бы точно так же.
Но оказалось, что Люсиль тоже желала высказаться, и будучи сама собой, она заявила об этом без обиняков.
Она говорила со мной в спальне, и во время разговора я слышал звуки вальса, доносившиеся из комнаты Дика в конце коридора. Это был не какой-то знакомый мне вальс в духе Штрауса, а нечто совсем иное, словно композитор так тщательно прорабатывал его, что, в конце-концов, окончательно замучил. Музыка то звучала громче, то затихала. Когда громкость нарастала, мы форсировали голоса, чтобы перекрыть музыку, когда она становилась тише, мы понижали голоса; и в какой-то момент у меня возникло ощущение, что наш разговор в действительности ничего не значил, что он был всего-навсего мелодией, звучавшей одновременно с музыкальной темой.
- Харри, я предупреждала тебя о том, к чему могут привести её встречи с Мэтью Чейвсом.
- Ты имеешь в виду, что она собирается выйти за него замуж? Она сказала тебе об этом?
- Она мне это сказала. И я хочу, чтобы ты поговорил с ним, Харри. Я хочу, чтобы ты раз и навсегда велел ему убраться прочь. Мне безразлично, как ты это сделаешь, если он больше не будет здесь появляться. Как только он уберётся, она его забудет.
-Послушай, Мэтт не ребёнок,- сказал я,- почему ты считаешь, что он прислушается к моим словам, если я начну играть роль сурового отца?
- Он прислушается. Ему придётся.
- А если нет?
Она была очень бледна.
- Это может произойти только потому, что тебе это безразлично, Харри. И если на то пошло, я объясню тебе всё как есть. Я пойду к этой мерзкой Боллоу и разберусь с вашими отношениями. Если нет другого способа для того, чтобы ты опомнился и начал вести себя, как полагается отцу, я буду действовать таким образом. Ты не можешь совместить несовместимое, Харри; никто в мире этого не может. Если ты не считаешь нужным спасти свою дочь от брака с никчемным наглым ничтожеством из нью-йоркских трущоб, значит ты – дурак. И я не позволю тебе вести себя по-дурацки в таком деле.
От такого откровенного лицемерия у меня просто дух перехватило.
- Втянуть в это Кейт Боллоу… - начал я, но она резко перебила меня.
- Не пытайся изображать из себя праведника, Харри Эйрс, - крикнула она.- Не веди себя так, словно это я позорю тебя. Из нас двоих говорить имею право только я. Как ты думаешь, что я испытываю всякий раз, глядя на соседний дом? Или вижу, как она нагло идёт по улице, втайне насмехаясь надо мной? Думаешь, мне приятно жить с этой грязью под самым моим носом?
Шах и мат. Вот и всё, что крутилось у меня в голове. Я считал, что мне удастся спланировать свои действия как в шахматной игре, но с самого начала это была игра на поражение. Совесть – это слишком большая помеха; она наполняет человека страхом, жалостью, презрением к самому себе и делает его таким же беззащитным, как лишённая раковины улитка.
Я посмотрел на Люсиль и вдруг осознал, что музыка, звучавшая в комнате Дика, замолкла, пока она произносила свою тираду. Кризис благополучно достиг высшей точки. Теперь мне оставалось одно - предпринять некие крайние шаги. Первым таким шагом должен был стать разговор с Мэттом. Я не знал, на каких условиях он состоится – на условиях Люсиль, на моих собственных или на условиях Мэтта, но опасался, что это будут условия Люсиль.
По субботним вечерам Мэтт работал на пароме в позднюю смену. Мысль о том, что мне придётся сидеть и ждать, когда он появится, а он мог и не появиться, угнетала меня. Лучше было отправиться на паром и встретиться с ним там. Я так рискованно вывел машину задним ходом из гаража, - машины Кейт там не было – что едва не наехал на Дика, оказавшегося на подъездной аллее. Он вскрикнул, я почти одновременно нажал на тормоз, и тогда он, бледный как смерть, отступил.
- Дик,- торопливо спросил я, - всё в порядке, тебе не больно?
Он потряс головой.
- Ты уверен?
- Я в порядке,- сказал он.- Честно.
- Ради всего святого, береги себя, - сказал я ему и, повернув на улицу, подумал, что на этом можно было бы поставить точку. Если бы что-то случилось с Диком, это завершило бы картину. Тогда мне оставалось только одно – спуститься к реке и съехать в неё, чтобы разом покончить со всеми моими неприятностями.
Я ехал и обдумывал обрушившиеся на меня проблемы по отдельности, но путей выхода из создавшегося положения не находил и решил, что лучше всего импровизировать по ходу событий. Придумать что-либо разумное для предстоящего разговора с Мэттом я не мог. Всё, что приходило мне на ум, могло скорее рассмешить его, чем вызвать понимание, а я отнюдь не был готов смеяться.
Однако все мои тревожные переживания оказались напрасными, поскольку когда я прибыл к причалу, паром был на месте, но Мэтта там не было. Мне сказали, что на эту смену его подменил кто-то другой и что он ушёл несколько минут назад.
Я устало поехал домой и когда я свернул на Николас-стрит, тишина и темнота впервые напомнили мне о времени. Оказавшись на подъездной аллее, я приглушил мотор и бесшумно въехал в гараж. Машина Кейт теперь была на месте, и я тихо запер дверь перед тем, как выйти на подъездную аллею. И тут я остановился, заметив свет в кухонном окне моего дома.
Мэтт стоял в центре кухни, обернувшись к Беттине. Я слышал его голос, но говорил он так тихо, что разобрать слов было невозможно. Внезапно она отвернулась от него, и он поймал её за руку, снова повернул к себе так, что она оказалась тесно прижатой к нему. И в этот момент, когда я застыл на месте, отнюдь не желая вторгаться в их дела, он поцеловал её в таком порыве голодной страсти и нежности, что её тело как бы беспомощно растаяло в этом объятии, и возникшее между ними взаимное притяжение стало совершенно очевидным.
Никто не имеет права видеть свою дочь в подобный момент, и, по-моему, если такое случается, то хороший и правильный мужчина должен был бы почувствовать негодование, злость, ревность и не знаю, что там ещё. Но, к моему удивлению, я ощутил лишь радость за неё и за то, что она обрела, а ещё ко мне вернулась давно утраченная храбрость.
Люсиль ждала меня в постели.
- Ты с ним поговорил?- тотчас же требовательно спросила она.
- Люсиль, - ответил я и сделал глубокий вдох,- если мою дочь можно отговорить от этого брака из-за совершённых мною грехов, значит, она недостойна Мэтта Чейвса. Что касается Кейт Боллоу, то между нами всё кончено. Так что ты можешь делать всё, что тебе угодно. Удачи я тебе не желаю, но выражаю моё сочувствие.
Когда на следующее утро мы сели завтракать, Беттина метнула на меня такой быстрый обиженный взгляд, что я сразу понял, что Люсиль сделала своё чёрное дело и Беттина полностью в курсе моих обстоятельств. Мэтт поймал мой взгляд, затем скривил губы, глядя на потолок и медленно качая головой, и было очевидно, что Беттина всё ему рассказала. Когда его рука случайно коснулась руки девушки, та тотчас же отняла её с таким неожиданным гневом, что было ясно – он не высказал ей достаточного сочувствия. Не нужно было обладать большим воображением, чтобы увидеть, как над нашим столом собираются грозовые тучи.
Даже Дика, обычно такого уравновешенного и приятного в обращении, по-видимому, не обошло настроение, витавшее за нашим столом. Это проявилось не только в том, что он схватил с буфета воскресную газету и тут же, сидя за столом, просмотрел её, но и в мрачной враждебности, продемонстрированной им по отношению ко всем присутствовавшим. Когда Дик, едва прикоснувшись к еде, встал из- за стола и вышел из комнаты, хлопнув при этом дверью, я испытал чувство похожее на облегчение.
Но это чувство не было продолжительным. Когда Дик ушёл, а Джуни была отослана на кухню, и поле боя, если можно так выразиться, было подготовлено, Люсиль обернулась к Мэтту.
- Думаю, вам точно известно, что я собираюсь сказать,- заявила она ему, и к моему удивлению её голос при этом дрожал. – Я предложила моему мужу ясно дать вам понять, что дело между вами и Беттиной зашло слишком далеко, но, похоже, что у него не хватило духа поговорить с вами. Насколько я понимаю, Бетттина
сказала вам сегодня утром, каковы её чувства и что между вами всё кончено раз и навсегда.
Мэтт засунул руки в карманы, откинулся назад и любезно кивнул головой, что ещё сильнее завело Люсиль.
- То, как вы, мистер Чейвс, используете сейчас оказанное вам гостеприимство, вызывает у меня чувство презрения. И если для того, чтобы вы поняли, что вы не можете свободно приходить сюда и уходить из этого дома, словно вы платите арендную плату, вам нужно это объяснить напрямую, я могу говорить именно так.
- Уверен, что вы это можете.
От злости Люсиль открыла рот, а затем стукнула по столу кулаком.
- Не смейте смеяться надо мной!- крикнула она.
- О,- сказал Мэтт, - мне отнюдь не до смеха. Перед вами человек, которого оторвали от его любимой, приказали убраться из обретённого им уютного убежища. Бетти, ты считаешь, что это повод для смеха?
Беттина посмотрела на него широко распахнутыми испуганными глазами.
- Я считаю, что ты – нравственно испорченный человек,- сказала она тихим спокойным голосом.
- Возможно, так и есть. Но ты хочешь, чтобы я ушёл?
Она приоткрыла рот, попыталась что-то сказать, затем закрыла руками лицо и сидела, сотрясаясь от глубоких рыданий. Мэтт тут же вскочил, но Люсиль действовала столь же быстро и встала перед ним как наседка, защищающая своего цыплёнка. Мэтт гневно взглянул на неё, причём на его лице была написана открытая ненависть.
- Вы проделываете с ней всё это,- хрипло произнёс он. Рассказываете ей о Харри. Делаете меня соучастником того, что совершил он!
- Ей пора придти в чувство,- парировала Люсиль.
- Она не должна плакать! Она должна наслаждаться каждым мгновением своей жизни. Но поскольку сами вы были этого лишены, вы пытаетесь отнять у неё это право.
- Красивые слова, - холодно сказала Люсиль.
- Верные слова, - ответил он, - и она это знает. Но она отказывается от своих прежних убеждений и сознаёт это, что и причиняет ей страданья.
- Вам не пристало говорить так, словно вы священник, мистер Чейвс,- резко бросила Люсиль.- Было бы разумнее предоставить это людям постарше и поумнее.
Он посмотрел на неё с удивлением и даже, как мне показалось, с долей восхищения.
- Нет, - сказал он в конце концов.- Думаю, мне это не пристало. Итак, обойдёмся без этого. Давайте сменим тему.– Он повернулся ко мне. – Харри, - обратился он ко мне,- все присутствующие здесь знают, о твоих отношениях с Кейт, поэтому нет смысла делать вид, что это не так.
- Мэтт,- возразил я,- незачем затрагивать сейчас эту тему.
- Я так не считаю, Харри, поскольку именно это и положило начало тому, что здесь сейчас происходит. Видишь ли, вчера вечером я имел долгий разговор с Кейт. Я должен был бы рассказать тебе об этом сегодня, когда мы останемся наедине, но, по-моему, чтобы развеять атмосферу лицемерия в этой комнате, мне стоит сделать это сейчас.
Я знал, что он наносил ответный удар Люсиль, но боль-то он причинял именно мне. И остановить его я не мог.
-Харри, Кейт покидает соседний дом. В сложившейся ситуации она больше не может там жить, и этим вечером она складывает личные вещи и окончательно перебирается в город. Когда она снимет квартиру, я должен отправить туда мебель и кое-что из оставшихся вещей.
- Это очень разумно, - выдавил я из себя,- думаю, что это правильный шаг.
- Давно пора!- торжествующе сказала Люсиль.
- Вы так считаете?- произнёс Мэтт. – Я должен сказать тебе кое-что ещё, Харри. Она хочет, чтобы ты поехал вместе с ней. Сегодня вечером, если это возможно, а если нет, то сразу после того как ты разберёшься со своими делами здесь и сможешь перебраться в Нью-Йорк. И хотя она этого не сказала, я могу сказать тебе, почему она так решила. Она тебя любит, а всё остальное не имеет ни малейшего значения.
Эти слова он адресовал Беттине в той же мере, что и мне, и когда она отняла руки от лица и неуверенно и со страхом взглянула на меня, я почувствовал, что слабею от охватившей меня безнадежности.
- Извини, Мэтт,- сказал я,- из этого ничего не выйдет.
- Ты – дурак, Харри! - В его голосе звучало недоумение – Ты получишь развод и начнёшь новую жизнь.
- Нет,- ответил я. – Оставь это, Мэтт. Забудь обо всём этом! – С этими словами я, практически не видя ничего вокруг, вышел из комнаты.
Так я добежал до открытой веранды и пока я стоял там, пытаясь привести в порядок мои мысли, мимо прошло несколько человек, - я даже не узнал их – и тут до меня дошло, что, должно быть, я показался им весьма странным с этим потерянным видом и устремлённым в пустоту взглядом. Поэтому я вошёл в дом, в безлюдную гостиную и сел в своё обычное кресло. Там лежала газета, но мне совсем не хотелось проглядывать её, да и вообще ничего не хотелось делать. Я мог только сидеть там с закрытыми глазами и дремать, но не настолько глубоко, чтобы заглушить свою боль.
В этом состоянии меня и обнаружила Люсиль , когда пришла сказать, что Кейт Боллоу мертва.
[1] На знаменитой торговой улице Пятая авеню крупные магазины вывешивают флаги.
[2] Карточная игра.
[3] Музей современного американского искусства Уитни в Нью-Йорке