Я вам расскажу один забавный случай, который произошёл у нас при работе над картиной «Ленинград». Это одна из моих любимых картин в моей работе, и я чрезвычайно трепетно отношусь и к этой теме, и к этой картине, и ко всему тому, что с этой картиной связано.
Когда в Санкт-Петербурге мы вместе со звукорежиссёром уже занимались расстановкой музыки по фильму, у нас был в кино один момент: уже в конце войны, после окончания блокады, герои фильма встречаются в мирное время, и в парке духовой оркестр играет песню «Ландыши». И специально для этой сцены я сделал аранжировку песни «Ландыши» для духового оркестра, такую забубённую, хорошо, красиво, очень духоподъёмно звучащую. И у нас в общей корзине треков, которые мы расставляли по картине, лежала и эта музыка.
И уже в конце дня, будучи уставшим от напряжённой, очень эмоциональной работы, звукорежиссёр, с которым я работал, говорит: «Давай попробуем вот сюда, на драматургически очень важную сцену, поставить вот эти „Ландыши“». И мы взяли и поставили «Ландыши». И моментально, буквально в течение нескольких секунд, вся эта глубокая, совершенно нечеловеческая драматургия превратилась в какую-то летящую комедию про мистера Питкина.
И в этот момент я как никогда ощутил, что влияние музыки на изображение совершенно не ограничено и музыка из изображения может сделать всё что хочет. До этого мне казалось, что музыка в кино решает порядка шестидесяти-семидесяти процентов всего, что связано с эмоцией. Но после этого случая я понял, что она может на сто процентов изменить вообще всё существующее и придать тот смысл, который несёт сама музыка. Это к разговору о сопоставлении веса изображения и эмоций.