Дерево

Она менялась. Первое время заметны были только внешние изменения. Таяли округлости женского тела, исчезала плавность его изгибов, формы становились более угловатыми, черты лица обострялись, и оно все более принимало таинственное выражение. Вся её прежняя красота таяла от жара болезни. Через некоторое время стала меняться и она сама. Что-то неясное неуловимо-тревожное задышало в ней.

Я приходил каждое утро и, если она спала, садился рядом на стул и ждал пробуждения, а после – рассказывал что-то или молчал, вслушиваясь и всматриваясь в её взгляд, часто подолгу обращенный куда-то. Просидев до вечера, я уходил, а наутро становился свидетелем следующей стадии её метаморфозы. Иногда за весь день она не произносила ни слова, и я возвращался домой подавленный измученный, а иной раз – долго с увлечением рассказывая о недавнем сне или каком-нибудь воспоминании, обнимала надеждой.

В тот день с самого утра я развернул её кровать. В окно настойчиво стучалось солнце. Пробуждалась весна. Тихий больничный дворик был наполнен её сиянием. Медленно раскачивалось одинокое дерево и, словно зажмурившись от удовольствия, грелось в её лучах, подставив лицо и широко раскинув руки.

Она молча смотрела в окно, а я, как обычно, сидел рядом и с надеждой всматривался в её бледное лицо. Солнечные ладони ласково гладили его и теперь, казалось, оно сияло. Воспаленные веки словно облака нависали над небом её посветлевших глаз, изредка прикрывая их. Несколько раз она ненадолго засыпала и на лице появлялась странная еле заметная улыбка. Пока она дремала я с болезненным восторгом любовался этой новой открывшейся для меня красотой.

Весь этот день мы не сказали друг другу ни слова, и я ушел с нехорошим предчувствием. Но утром она ждала меня и, загадочно улыбнувшись, тихо спросила:

– Знаешь, о чём я вчера думала?

– Нет, – ответил я. – Расскажи.

– Там за окном стоит дерево… – она замолчала.

– Оно пробуждается! – я взял её за руку. – И ты!

– Я не о том. Послушай, оно живое! Понимаешь? Я это вчера ясно почувствовала.

– Да, конечно…

– У него есть душа! Оно тоже чувствует, живёт и умирает! Понимаешь?! То-же! – она посмотрела на меня торжествующим взглядом и легонько сжала ладонь.

– И когда меня не станет... – продолжала она.

– Я не хочу об этом и слышать!

– Да, когда меня не станет, оно будет!

– И ты будешь! – снова перебил я, но она уже не слушала.

– …будет стоять и тянуться к солнцу каждой веточкой своего тела, каждым листочком, внимая Слову Жизни и раскачиваясь в такт весенней Музыке. И будет глубоко его дыхание: вдох – день, выдох – ночь. И будет глубока мысль его…

Она еще долго с увлечением что-то говорила. Я уже не перебивал, а молча слушал и любовался. На прощание она легонько сжала мою ладонь и, погладив меня ясными голубыми глазами, загадочно улыбнулась и прошептала: «До встречи!» И я опьяненный надеждой летел домой, чтобы на следующее утро… узнать, что это были её последние слова.

Я стоял рядом с уставшим телом и смотрел на худенькое лицо, на котором навсегда застыла та таинственная еле заметная улыбка, и слышал где-то над собой её тихий голос, всё повторявший: «И будет глубока мысль его о том, Кто он такой…»