Третий доклад
Дорнах, 9 Апреля 1921 года.
Я бы хотел сегодняшним вечером продолжить не в прямом смысле рассмотрения, которые обычно практиковались здесь по субботам и воскресениям. Но я хотел бы – чтобы друзья нашего дела, которые сюда пришли, могли как можно больше унести с собой из того, что как раз стоит в широкой или узкой связи с рассмотрением, которое состоится здесь на этой неделе – некоторые интимные рассмотрения ещё определятся, которые должны примыкать к поставленным уже на этой неделе вопросам.
Я указал, принимая во внимание оплодотворение речи антропософской духовной наукой, на то, как потерян первоначальный образ ощущения относительно речи, и, как вместо этого образа ощущения вступило более абстрактное упорядочивание вещей окружающего мира.
Я указывал на то, что в человеческой истории представлена значительная сила развития, что через Аристотеля, т.е. в 4 столетии от Р.Х., всплывает то, что потом названо логикой. Ибо, сознательное вживание в логическое, которое прежде в человеческом душевном устройстве властвовало более бессознательно и инстинктивно, означает именно упорядочивание вслед за упорядочиванием мира в абстрактном смысле.
Я говорил, что в древние времена чувствовался конкретный внутренний процесс, который был сравним с тем, что мы можем изучать в полосозревающем человеке. Что наступает в ребенке, когда он учится говорить, является как раз метаморфозой, более направленной внутрь метаморфозой процесса, который позже разворачивается затем в человеке при половом созревании.
И что в этом процессе учения говорить протекает во внутреннем человека, это имело у древнего человечества последствие для всей человеческой жизни: человек чувствовал себя так, как будто в нём приходило к выражению через слово нечто, что также живёт снаружи в вещах, но, что, однако, в вещах не выговорено, так как они в определенной мере умолкли.
В звучании слова во внутреннем чувствовалось нечто, что соответствовало внешним процессам. Что тогда бывало пережито, было гораздо более многосодержательным и близким человеческой жизни, чем то, что сегодня внутренне узнают при познании мира через абстрактные понятия. Но, что тогда человек переживал через слово, я бы сказал, приобреталось более органично, более инстинктивно, более живо-душевно, чем то, что сейчас приобретается через понятийно-абстрактное изучение вещей. К умственной жизни приблизились через это абстрактное понимание, но как раз одновременно человек был приведен к абстракции.
Так что в момент, исторический момент, когда человек как бы поднялся, чтобы понемногу постигать дух, он в то же время – это можно выражать только более или менее образно, так как речь ещё не имеет для этого подходящих слов – в определенной мере в своём духо-переживании узнал утоньшение (разбавление, разрежение), как раз утоньшение внутрь в абстракцию.
Этот процесс производится, как вы, конечно, поняли не во всех народах одинаковым образом. У тех народов, которые в определенной мере были сначала замечательными носителями цивилизации, он произошел раньше, остальные отстали. И я мог бы сказать, что располагающиеся в центральной Европе народы примерно в 11 столетии ещё стояли в положении, которое относительно греческого развития цивилизации можно назвать предарестотелевским. В центральной Европе точку греческого аристотелизма перешагнули гораздо позже. Греки через аристотелизм приняли гораздо раньше многое из того, что центральноевропейские народы и другие, принадлежащие к их цивилизационной ступени, собственно, обрели только в первой трети 15 столетия.
Теперь с этим прогрессом человека связано двоякое в связи с пониманием речевого и пониманием абстрактного. На одно я уже указал: когда с аристотелизмом – который был только символом для общего понимания вещи в греческой цивилизации – душевная жизнь человека поднялась в абстрактность, для неё стало чуждым непосредственное переживание слова, речи.
И, этим в определенной мере закрылись врата к человеческому раскрытию жизни, лежащему около рождения. Человек больше не находит себя в своём обычном переживании обратно вплоть до момента, когда он мог видеть на учении говорить, как творит в нем духовно-душевное, такое же духовно-душевное, как и снаружи в мире. Но этим также он был отклонен от дальнейшего взирания назад. И возник следующий этап, который можно назвать связью духа с вообще физически-телесной материей.
Они отдаются прозрению предсуществования, познанию того, что духовно-душевное человека в сверхчувственных мирах ведет существование, пока не связывается с телесным существом, имеющимся в физической материи.
Это познание, конечно, в древние времена развития человечества было не в высказанной сознательной форме, как мы его нам сегодня достигаем снова через духовную науку, а имелось в инстинктивном роде. Остатки этого остались в том, что выступает нам навстречу, как восточная культура, для которой взирание на пресуществующую человеческую душу является само собой разумеющимся.
И, если человек затем ещё в состоянии двигаться дальше, то будет также то, что является ещё более трудным для прозрения, чем пресуществование, собственно, повторяющиеся земные жизни, действительное познание и действительное взирание. Это взирание, оно было тогда, конечно, в инстинктивном роде в древние времена развития человечества. Оно затем сохранилось больше в поэтической фантазийной форме в восточных цивилизациях, но, как таковое, уже пришло в упадок, хотя и в очень значительный и красивый упадок (декаданс).
Так мы находим, когда мы – без предрассудков сегодняшней антропологии – взираем назад на древние времена развития человечества, хотя и инстинктивный, но в вещи проникающий род взирания. Когда человек ещё понимал в определенной мере процесс становления речи, он понимал нечто от душевной власти и во внешней природе, и, когда он понимал воплощение духовно-душевного в физически-телесное, понял он нечто о духе, пронизывающем мир своим волнением и бурлением.
Насколько историческое греческое познание идёт назад, настолько содержатся скромные остатки этого древнего духо-познания традиционно в греческой цивилизации. Когда уходят назад за Аристотеля и Платона к ионийским философам, примерно на смену 5 и 6 столетий, находят греческое мышления.
Находят во времена Анахагора философию, которую в наших условиях нельзя понять. Собственно, нужно, исходя из определенного здорового познания философии запада сказать: чтобы понимать Анахагора, для этого, собственно, отсутствуют предпосылки западной философии. Ибо то, что Анахагор признаёт – как раз в декадентной форме – как свою задачу, это уходит назад в те времена, о которых я только что говорил, когда ещё познавательно ощущали, как мир пронизывается волнением и бурлением духа. И, как, исходя из духовного вырастает духовно-душевное человека, чтобы связаться с физически-телесным.
Это было в древние времена инстинктивно-наглядное познание. Затем оно ослабело до такого познания, которое было дано именно через инстинктивное провидение органа речи, что затем также теряется ко времени Аристотеля как раз для прогрессирующей цивилизации.
Когда ещё всматриваются внутрь в этот процесс становления речи, тогда чувствуют, как я уже говорил, в звучании слова нечто, что было выражением для объективного развития событий снаружи в природе. И с этим я прихожу к существенному различию: что в нашем смысле старые так называемые «знатоки речи» (может быть ораторы?) воспринимали, как мировую душу, мыслилось, как превосходное наполнение пространства, и человек чувствовал себя из этого наполненного пространства духовно-душевно образованным. Но это было нечто иное, чем то, к чему приходят, когда идут дальше назад от задачи Анахагора.
Тогда приходят к такому, что ведет в пресуществование человеческой души внутрь, что не просто имеет с этим дело, что в человеческую душу в современности внутрь с мировым духом и мировой душой ткёт и шьёт, но мы находим здесь, что эта человеческая душа с мировым духом и мировой душой живёт во времени.
Нужно эти вещи познавать через внутреннее понимание, если хотят понять действительно совершенно значительное событие в западно-азиатско-европейском развитии цивилизации исторически. Сегодня, собственно, не имеется никакого соответствующего представления о духовных предпосылках того человечества, которое жило во времена основания Христианства. Конечно, когда рассматривают сегодняшнее общечеловеческое душевное состояние в его особенной конфигурации, нужно представлять сегодня гордое отношение большинства людей западной Азии и Европы к тому человечеству, как к необразованному.
Но из этой большой массы необразованных выделяются отдельные люди. Я бы сказал, последователи древних посвященных или инициированных выделяются таким значительным знанием, которое, конечно, не таким же образом жило в душе, как наше знание, всюду пронизанное абстрактными понятиями и поэтому пришедшее к полному сознанию. В самом высоком знании тогдашнего времени было ещё нечто инстинктивное.
Но одновременно было в этом инстинктивном знании дано нечто проникновенное, нечто, что всё же шло внутрь вещей. Примечательным является, какой курьёзный страх многие последователи современного традиционного вероисповедования имеют перед тем, что где-то кто-то мог бы прийти к тому, что тогда имелось в наличии такое проникновенное знание, которое пришло к тонким понятиям, когда эти, как было сказано, также более в инстинктивных образах видели и выражали в формах речи, для понимание которых сегодня имеется мало ощущения.
Наша Антропософия не должна заниматься обновлением того, сто называется гнозисом, но наша Антропософия является путём для взирания внутрь этого гнозиса. И, как наша Антропософия, несмотря на то, что древняя индийская философия веданты не считается источником Антропософии, как она тем не менее может вникать в проникновенное, великолепное, вытекающее из философии веданты, сакья и йоги, так как она сознательным образом снова постигает регионы мира, которые прежде достигались инстинктивно. Так же точно может она также вникать, наша Антропософия, в сущность гнозиса.
Тот гнозис через определенные секты первых христианских столетий был искоренен, так что исторически имеется очень мало гностического, и, собственно, гнозис новому человечеству известен только благодаря писаниям, в которых они хотели изложить возражения, и к тому же имеются цитаты из письменных записей возражений противников гнозиса, когда были уже утеряны первоначальные писания. Таким образом, гнозис, собственно, известен более позднему миру только по писаниям противников, которые, естественно, только цитировали то, что они в соответствии со своей «умностью» находили цитировать уместным.
Теперь, изучите искусство цитирования наших противников, тогда вы будете иметь некоторое представление о том, насколько сильно можно вникнуть в существо такой вещи, когда предоставлены писания противников! Познание гнозиса многократно представлено – внешне-исторически оно сегодня почти только этим и представлено – в писаниях противников гнозиса.
Представьте себе, что можно было бы всё же совершенно определенно в смысле, скажем, к удовольствию господина фон Глейха, что все антропософские письменные работы сгорели (сожжены), – это было бы ему очень приятно! – и, что Антропософия не могла бы прийти именно только из своих собственных сообщений последующему миру. Нужно только такие вещи всегда осмыслять через нечто такое, что на это действительно может обратить внимание.
Но, когда на этом основании не могут вглядываться в то, что в то время уже было, тогда заблудятся со всеми научными так хорошо задуманными исследованиями, которые связаны с чем-то важным как раз в понимании Христианства. То, что всё ещё достижимо, - хотя всё достигнутое вообще ведет не к тому, что в серьёзном побуждении познания можно было бы обозначить, как действительное познание, - это понятие «Логос», которое в Евангелии от Иоанна всплывает в самом начале.
Это Логос-понятие нельзя понять, если не понимают внутренне духовно-душевное развитие человека прогрессирующей цивилизации того времени, собственно, когда не понимают духовно-душевное развитие, как оно взяло путь через греческое священнослужение (греческую культуру), что излучалось через Азию и бросило тень в то, что нам встречается в Евангелии от Иоанна. Это понятие Логоса нельзя приблизить просто благодаря каким-то лексическим или внешне-психологическим методам, его можно приблизить только, если внутренне изучают душевно-духовное развитие, которое мы здесь рассматриваем, примерно от 4 столетия до Р.Х. до 4 столетия по Р.Х. Что там внутренне имеется в прогрессирующем человечестве в его репрезентирующих представителях мудрости, об этом, собственно, ещё нет истории, написанной удовлетворительным образом. Ибо, это связано с закатом понимания относительно обучения речи.
Другое, понимание для пресуществования, традиционно продолжалось вплоть до Эригены, но внутреннее прозрение потеряно гораздо раньше, чем понимание обучения речи, звучания слова в человеческом внутреннем. Когда мы примем во внимание душевно-духовное состояние переднеазиатского и европейского населения в их представительных представителях мудрости, то находим как раз, что там вступает поворот. То, что там было в качестве единого процесса во воззрении, звучание слова и в слове существа мира, это становится дифференцированным во взгляде на абстрактные понятия и идеи, и в чувствование, глухое (тупое) чувствование того, что будет столкнуто вниз более в подсознательное: слова, как такового. И что этим приобретается?
В итоге приобретается для человеческой душевной жизни совершенно определенный факт: древний человек ощущает не дифференцированно содержание слова и идейно-понятийное содержание сознания. Теперь обособляется содержание понятия.
Но оно сохраняет в первое время ещё нечто от того, что однажды имелось в недифференцированном от слова, понятия, представления. Сейчас люди говорят о «понятии» и о «идее». Во времена Платона ещё можно было, так сказать, руками потрогать, почувствовать духовно, что идея была полносодержательной.
Когда говорили о идее, в ней содержалось ещё нечто от того, что прежде усматривалось внутренне в недифференцированном слово-понятии. Таким образом, приближаются к идее, которая берется, как простое понятие, тяготеющее всё ещё к тому, что было понятно в старом звучании слова.
И когда этот прогресс образовывался, для человека содержание мира, который он духовно схватывал, к тому, что затем выразилось в понятии Логоса. Понятие Логоса имеется только, когда знают, что в нём лежит этот подход к идее, однако, без примыкания старого понятия-слова в понимании этой идеи.
И, когда говорили о Логосе, как миротворящем, больше не было ясно, но неясно осознавалось, что это миротворческое духовное нечто имеет в себе содержание, которое как раз в древние времена понималось через словарное воззрение.
Этот совершенно особенный нюанс душевного переживания внешнего мира в Логосе должен быть принят во внимание. Там жил совершенно особенный нюанс душевного воззрения, логосовоззрения. Аристотель тогда выработался, проработался ближе к абстракции и приобрел из этого субъективную логику.
Однако, у Платона идея является миротворческим принципом, и у Платона она является ещё пронизанной конкретной духовностью, так как она ещё имела в себе остаток древнего слово-понятия, так как она является по сути Логосом, хотя и затененным.
Можно себе представить, что то, что вместе с Христом вошло в человека Иисуса, это должно было быть названо (обозначено), как миротворческий принцип исходя из воззрения тогдашнего времени. Для этого имели представление. Представление, содержавшееся в понятии Логоса. Тогда было понятие Логоса.
Через понятие Логоса хотели понять, что было дано миру вместе с историей Иисуса Христа. Понятие, которое было выработано из древних времен и приняло совершенно особую форму, было применено к тому, чтобы выразить исходный пункт Христианства. Итак, тогда использовалась высшая мудрость, чтобы эту Мистерию прозревать. Нужно мочь себя совершенно пересадить в то время, но не в смысле внешнего воззрения, а во внутреннем понимании того, как человек тогда рассматривал мир. От Платона к Аристотелю большой прыжок.
Но с другой стороны всё написание Евангелия от Иоанна так составлено, что видно, что он был в состоянии это сделать благодаря тому, что в основании лежало живое понимание миротворческого принципа. В то же время пришедший к написанию Евангелия от Иоанна, знаком с исчезнувшим понятием Логоса.
Любой перевод Евангелия от Иоанна невозможен, если не мочь входить в возникновение этого понятия Логоса. Это понятие Логоса действительно имеется у представителя мудрости, с которой прогрессирующий цивилизованный мир в полной свежести жил между 4 столетием до Р.Х. и 4 столетием по Р.Х..
Когда возникло государственное Христианство, которое затем преобразовалось в католическую церковь, тогда была достигнута эпоха, где также, я хотел бы сказать, последние нюансы древнего Слова, древнего слово-понятия теряется из представления идеи.
Аристотель по сути сделал ничто иное, как высвободил из Логоса субъективную логику и образовал теорию этой субъективной логики. Царствовавшее состояние духа и души человечества тогда ещё мало обратило внимания на то, что Аристотель основал в качестве субъективной логики. Напротив, было забыто, и только снова на обходном пути к этому позже пришли арабы.
Это жило, но так, как жило вне этого кружного пути через прямую традицию, ещё точно ощущало, что тут имеют дело, с одной стороны, с субъективной логикой, а с другой стороны, с воззрением миротворческого принципа в Логосе, в котором ещё нечто было от того, что взято в старом представлении о звучании слова во внутреннем существе человека, как противообраз слово-заглушения, но в онемении природы творящего Логоса.
Затем в 4 столетии после Р.Х. начал теряться этот нюанс из понятия Логоса. Он больше не находится, пропал. Его сохранили максимум некоторые одинокие мыслители, мистические исследователи. Он исчез из обычного сознания даже представительных отцов церкви и церковных учителей. И что тогда ещё всегда, как очень всеохватывающее, идеально проодухотворенное мировоззрение вступает примерно при Скоте Эригене, в этом больше нет древнего понятия Логоса, хотя слово ещё используется. Древнее понятие Логоса полностью выхолащивается в абстрактное понятие идеи. И миротворческий принцип будет теперь пониматься не через древнее понятие Логоса, а через сублимированное или выхолощенное понятие идеи.
Это то, что наступило затем в книге Скота о разделении природы, что, однако, уже в основном совершенно исчезло: это неимение более понятия Логоса, это превращение понятия Логоса в понятие идеи.
В европейском человечестве, о котором я, собственно, говорил, что оно для более позднего времени сохранило старое развитие, необходимо, даже назад пойти за то время, в котором понятие Логоса действовало в полной свежести.
Но пошли в абстрактной форме. И сделали это отступление назад в абстрактной форме, да ещё догматически. На восьмом вселенском соборе в Константинополе в 869 году было постановлено, что мир и человек не должны мыслиться (представляться), как разделенные (состоящие из частей) на тело душу и дух, а просто на тело и душу, а душа имеет духовные качества.
Тому, что тогда было догматически установлено, идёт параллельно тот процесс развития, о котором я только что говорил. Для того, кто изучает развитие западной цивилизации от первых христианских столетий, где так многое ещё было пронизано гнозисом, вплоть до 4-5 столетий по Р.Х., необыкновенно интересным является познание факта этого затухания понятия Логоса.
И, когда потом были переведены Евангелия, тогда было само собой разумеющимся в этот перевод ничего не вносить от ощущения понятия Логоса, как оно властвовало в среде дохристианского человечества в восьми столетиях, в середине которых располагается событие Голгофы.
Нужно особенность этого периода времени, из которого выобразовалось Христианство, изучать также через такую интимность. Сегодня хочется вообще через легко одетые понятия, понятия, которые легко приобретаются, решать трудные проблемы.
Такие исторические проблемы, как те, о которых я вам только что говорил, удаётся решать только, когда подготовку к решению ищут в приобретении совершенно определенных нюансов человеческой душевной жизни, когда хотят исходить из серьёзного условия, что мы просто в наше время в общей культуре не имеем тех нюансов душевной жизни, которые подходят к понятию Логоса, каким он имеется в виду в Евангелии от Иоанна.
Поэтому мы не можем с сокровищем слова, с сокровищем понятия нашего времени хотеть понимать Евангелие от Иоанна. нам диктует в первую очередь поверхностность. Это нечто, что нужно видеть совершенно бодрым душевным взором, что также и исторически в таких областях достигнуто, ибо, в связи с историей в этой области стоит, собственно, действительно злое в наше время. Я только в эти дни должен был снова невероятно значительный факт провести перед моей душой в связи с этой главой.
Мне вспомнилось письмо, которое написал один высоко ценимый теолог – письмо было написано не мне. Этот высокочтимый теолог современности высказывается об антропософах, ирвингианцах и тому подобных отродьях. Он перепутал всё.
Собственно, в его дискуссионных выводах выступает пункт примечательного рода. Он говорит о себе самом: «Я не имею органа для такого рода воззрения, которое выходит на сверхчувственное, как это хочет делать Антропософия. Я должен ограничиться всем тем, что даёт человеческий опыт.».
Теолог, чьим произведением это является, всё снова говорит о сверхчувственном и через это стало известно (знаменито), что он исторически о жизни сверхчувственного в развитии человечества написал толстые книги, является авторитетом для бесчисленного числа современных людей. Из этого его высказывания выходит, что он для сверхчувственного не имеет органа и хочет придерживаться «человеческого опыта»!
Но он говорит о сверхчувственном, и он говорит, что хочет держаться за человеческий чувственный опыт и не говорит, что поэтому отрицает всю теологию, нет, он становится в наше время известным теологом! Мы, мои многоуважаемые слушатели, не хотим (не нуждаемся) бодрым взором взирать на всё, что, собственно, сегодня, можно сказать, в определенном смысле является декларированным (постановленным) в нашей молодости, но что в то же время проявляется, как внутренняя невозможность.
Необходимо, чтобы с крепкой силой было схвачено (понято), как нужно продвигаться вперед к действительному серьёзному познанию. Вероятно, это можно видеть именно на такой проблеме, как проблема Логоса.
Нужно, собственно, тому, кто видит, что Антропософия должна сделать важного с этой проблемой, увидеть, что эта Антропософия как раз не легко делает, что она хочет серьёзно и благородно исследовать, и что она только благодаря тому приходит в конфликт со всеми современными течениями, что сегодня имеется либо страх, либо ненависть перед такой основательностью, к которой, однако мы должны стремиться, и в которой мы нуждаемся, нуждаемся во всех областях научной жизни.
Теперь я вас спрошу: знает ли вообще современный мир, который так легко-поверхностно судит об Антропософии, знает ли он вообще, чем Антропософия занимается? Знает ли он, что эта Антропософия борется с такой проблемой, какой является проблема Логоса, и это только одна частность, хотя и важная частность?
Это должно было быть уже долгом некоторых тех, которые задают тон в научной жизни, однажды серьёзно взглянуть на то, о чём они так внешне судят. Конечно, это ведь так, что внешнюю жизнь сегодня можно удобно соделывать – и это для многих людей ценно – если не суются в неудобства исследования серьёзным образом. Только одного не замечают при такой любви к удобности, насколько сильные силы деградации имеются в нашей современной цивилизации. Как раз в современном общепринятом научном мире царит очень сильно: «После нас хоть потоп!».
Это то, что я сегодня хотел осветить на примере важной проблемы исторического исследования речи. Я надеюсь, что, когда именно уважаемые сокурсники всё более и более будут видеть, как будет научно исследовано, обратят внимание именно на те проблемы, которые так откладывают налево с пути общепринятого исследования, что затем всё более именно в юности взойдёт чувство к тому, что такие пути должны быть пройдены.
Я лелею такую надежду, и я также знаю, что, если достаточно поработать в направлении развития энтузиазма и признания истины, тогда нужно всё же достичь то, в чём мы нуждаемся, чтобы мы снова получили силы для восхождения человеческой цивилизации. Возможно смогут на некоторое определенное время некоторые власти тьмы подавлять то, что будет востребовано отсюда.
Но продолжительно они этого делать не могут, если действительность воли соответствует, когда действительно нечто светлое содержится в том, чего хочет Антропософия. Ибо, истина имеет пути, которые только она может изыскать, и которые властям тьмы всё же неисповедимы. Давайте всё же объединимся, старый и юный, юный и старый, чтобы нам обрести ясный взор для нахождения таких путей истины!
Четвертый доклад
Дорнах, 15 Апреля 1921.
Рассмотрение, которое я начал прежде, чем наш курс был устроен, станет совершенно понятным только тогда, если мы ещё дальше пойдём назад в рассмотрении развития человечества новой истории, ибо мы ведь имеем в существенном сначала только намёки о развитии человечества в 19 столетии.
Теперь мы сегодня проследим немного дальше назад духовное развитие человечества к необыкновенно важному разрезу в развитии западной цивилизации, к поворотному пункту, лежащему в 4 столетии по Р.Х. В этом 4 столетии всплывает один образ, чья память ещё в определенной мере осталась ясной для западной цивилизации, Ангелиус Августинус.
В нём мы видим, собственно, персону, которая боролась интенсивным образом на стороне того, что перешло из древних времен, и что в первом христианском столетии пыталось основать Христианство, исходя из определенной древней мудрости. И одном другом элементе, том, который был завоёван сначала для западной цивилизации, что этот более древний образ она отклонила и этим себя ограничила, чтобы Христианство понимать более внешне-материальным образом, не пронизывая идеей древней мудрости, а просто рассказывать о ходе основания, и затем, - это так хорошо тогда пошло, - интеллектуально понять.
В сражениях между этими двумя направлениями, я бы сказал, между направлением полномудрого Христианства и более или менее склонного к материалистическому воззрению Христианства должны были интенсивно участвовать души 4-5-го столетий.
И в Августинусе являет себя такая персона, которая сохранила воспоминание человечества, проделавшего такие битвы. Мы должны сегодня иметь полную ясность, что о том, что, собственно, в этом 4 столетии жило, исторические документы вызывают почти полностью ошибочные представления. Насколько это ясно, начиная с 5 столетия, настолько же не ясны привычные представления о тех столетиях, которые предшествовали.
Если же мы сначала рассмотрим, что, собственно, большинство может знать об этом времени перед 4 столетием, то сможем сослаться (указать) на две области. На область, которая более является областью познания, практикуемой в школах областью, и другой областью, которая является в большей мере культом, преклонением, религиозным элементом.
В эти две области внутрь вдвигается ещё из цивилизации человечества, конечно, нечто очень старое в сторону обеих направлений, но в одной и той же, в определенной мере, христианской окраске было это древнее внутрь обоих направлений, в мудрую сторону и в культовую сторону, именно в первых четырех христианских столетиях это ещё более или менее имелось.
Взглянем на сторону мудрости. Там находим мы сохраненное из прежних времен учение, которое, конечно, уже в определенном смысле было заменено тем, что мы сегодня называем гелиоцентрической системой – я здесь уже в прежних докладах об этом говорил – но это всё ещё имелось в старых астрономических учениях, и это можно называть неким родом астрономии, исходящей не из точки зрения физического космологического рассмотрения.
В древние времена – назовем их эфирными в противоположность сегодняшним, физическим – астрономия пришла к тому, что в эти древние времена вообще ещё имелось сознание, что человек своим существом принадлежит не только Земле, но, что он также принадлежит в первую очередь космическому окружению Земли, планетной системе, и древняя мудрость имела довольно конкретные представления о этой «эфирной» астрономии.
Учили примерно следующему. Когда обращают внимание на то, что выделывает более организацию верхнего человека – я сейчас использую некоторые выражения, которые для нас сегодня должны стать принятыми – когда рассматривают его эфирное тело, то человек стоит во взаимосвязи с Сатурном, Юпитером и Марсом, так что таким образом видно взаимодействие между верхней частью человеческого эфирного тела и Сатурном, Юпитером и Марсом. Затем, скажем, та часть человека, которая более астральной природы, состоит в некоем роде взаимодействия с Венерой, Меркурием и Луной.
И те силы, которые затем вводят человека в земное бытие, которые делают, что это эфирное тело вчленяется в физическое тело – это силы Земли. А те силы, которые делают, чтобы человек не расходился с земной жизнью, чтобы человек в определенной мере имел род вида, исходя из земной жизни – это силы Солнца.
Говорят, что человек приходит из неизвестных духовных миров, которые он проделывает в предсуществовательной жизни, и он вступает не просто в земную жизнь, а вступает из внешне-планетарных миров в планетарную жизнь. Планетарная жизнь принимает его так, как я описал, после Солнца, Луны, Земли, Меркурия, Венеры, Марса, Юпитера, Сатурна.
В орбите Сатурна видна примерно сфера, в которую человек вступает своим эфирным телом из вне-планетарной жизни в планетарную жизнь. И эфирное в человеке совершенно связывается с этой планетарной жизнью. Только, насколько эфирное тело изживается в физическом теле, это физическое тело приводится в связь с Землей. Но когда человек через своё «Я» возвышается из эфирного и астрального тел, это приводится в связь с Солнцем.
Таким образом имеется некий род эфирной астрономии. Эта эфирная астрономия имеет вообще также ещё возможность не просто умения человека взирать на физическое, как физическая астрономия, а, в связи с тем, что человеческое эфирное тело, состоящее с человеческим духовным в интимной связи, замечено во взаимодействии с теми же самыми силами планетной системы, то имеется возможность, - так как в человеке ведь исходя из планетной системы на обходном пути через эфирное тело могут изживаться силы судьбы, - говорить о человеческой конституции, и в эту человеческую конституцию вовлекать власти судьбы.
Итак, в этом учении старой школы, которое распространялось уже после того, как гелиоцентрическая система, образовавшаяся, как некий род эзотерически-физической науки, вышло в этой эфирной астрономии последнее учение мудрости из древних инстинктивных исследований мудрости, и это сохранилось, как традиция. Говорили о влияниях Неба не иначе, как: «Да, эти влияния неба имеются, но они несут не просто природные условия, а несут также силы человеческой судьбы.».
И так вообще была связь в те времена между тем, что можно назвать естествознанием, космологией, и тем, что затем позже перешло во всё то, что люди теперь воспринимают, как астрологию, что, однако, в давние времена имело гораздо более точный характер, покоящийся на непосредственном наблюдении.
Когда человек затем в определенной мере вступает на свой путь к новому рождению планетной сферы – так это себе представляют – и принимает от неё своё эфирное тело, то он вступает кроме того в Землю. Он будет взят от земли. Но также тогда представляют ещё не просто нечто от твердой земли, но также тогда представляют, собственно, «землю» в её элементах. Говорится, что человек будет кроме того, что он принят от планетной сферы – благодаря чему он, однако, является неземным существом, благодаря чему он является тем, что он, собственно, является только душой – в качестве ребенка берется от элементов земли, огня, воздуха и воды, от, собственно, Земли – это, собственно, Земля.
И благодаря этому представляют себе, что его эфирное тело состоит из этих внешних элементов, так ими пропитано, что теперь в этом эфирном теле возникают темпераменты. Эти темпераменты мыслят себе тесно связанными с эфирным телом и вместе с этим с жизненной (витальной) организацией человека.
Таким образом в этом древнем учении видят нечто совершенно духовное в том, что, собственно, в человеке является физическим, или как минимум явленным через физическое тело.
И я бы сказал, что самой человеческой частью этого учения было тогда то, что, например, ещё отчетливо видно в медицине тогдашнего времени.
Лекарственные средства, целительные учения, вышли совершенно из этого воззрения о связи эфирного тела человека с планетной системой, и, кроме того, с пронизанием в определенной мере человеческого эфирного в высших сферах, в воздухе, воде, тепле и земле, благодаря чему в его организацию вошли физические отпечатки его эфирно-душевного темперамента: чёрная или белая желчь, прочие соки, флегматичность, кровь и прочее.
Таким образом, такой образ воззрения, что по сокам человека можно узнать сущность человеческой конституции, это было нечто, что в этом учении было привычным делом. Тогда изучали не отдельные органы, которые можно было бы нарисовать, а изучали в медицине смеси соков и пронизание соками, и в органе видели именно результат особенных пронизаний соками.
В здоровом человеке видели определенный род, как соки пронизывают. Рассматривали в больном человеке отклонения от нормы в пронизании соками, так что можно сказать, что медицина, вышедшая (родившаяся) из этих учений, вообще совершенно основана на воззрении (рассмотрении) человеческого водного (жидкого) организма.
То, что сейчас называют познанием человеческого организма, основывается на плотной составляющей человеческого организма, на «земном» человеческом организме. В связи с изменением способа рассмотрения человека произошел переход, от древнего провидения жидкого человека, перешли к новому рассмотрению твердого человека с чёткими контурами органов.
Этот ход медицинского учения идёт параллельно переходу от древней эфирной астрономии к современной физической астрономии. Эфирная астрономия соответствует ещё в существенном медицине Гиппократа, но также ещё вплоть до 4 столетия имелись достижения этого медицинского воззрения, связанного со смешением соков человека, и именно точным образом, а не так, как это было в дальнейшей традиции.
И, когда было затемнено это древнее учение, начиная с 4 столетия, а затем взошло с 15 столетием физическое астрономическое учение вместо древней эфирной астрономии, также патология, всё медицинское воззрение основано было на учении о твердом в человеке, которое чётко оформило в человеческом организме границы органов. Это, в сущности, стороны развития человечества в неорганическом периоде времени.
Но мы теперь можем также бросить взор на то, что осталось от каждых времен в священнодействиях (отправлениях культов), в религиозных церемониях. Религиозные церемонии давались больше большим массам. Те, которые я теперь разобрал, рассматриваются в большей мере, как достояние мудрости школы.
Те культовые отправления, которые распространились из Азии в Европу, и, которые вообще соответствуют, как культовые устремления этому воззрению, которые я сейчас в вас развиваю – это служение Митре. Это то служение Митре, которое мы находим в первых христианских столетиях, распространившиеся с востока на запад, которое мы можем отследить вдоль Дуная и вплоть до берегов Рейна, вплоть до внутрь Франции.
Эти служения Митре, которые вы ведь знаете по внешней форме, можно охарактеризовать коротко через формулу то, что победитель быка Митры представлен с земными и космическими связями имагинативно-образно: человек, скачущий на быке и побеждающий силы быка. Сегодня очень легко имеют представление, что такой образ, являющийся культовым образом – религиозные образо-символизации, если мы можем так сказать, родившиеся органично из древних мудрых учений – что такие культовые образы просто абстрактно-символически получились из древних мудрых учений.
Но это совершенно ошибочное представление, когда верят, что это было дано древними учителями мудрости, которые их вставили и сказали: «Мы теперь выдумали символ. Для нас есть учение мудрости, а для глупого народа мы должны выдумать символ, вокруг которого будем проводить культовые мероприятия и так далее!». Такие предположения в корне ошибочны.
Примерно такую предпосылку имеют современные «свободные каменщики», и они также думают подобно о сущности их символики. Но это не является воззрением древних учителей мудрости. Воззрение древних учителей мудрости хотел бы я вам изложить теперь как раз в связи со служением Митре к такому воззрению, которое я как раз развил.
Те люди, которые ещё имели живое воззрение о этом составлении человека через планетарный мир касательно его эфирного тела, о составлении человека затем в земной элементарной сфере из тепла, воздуха, воды и земли, и о образовании чёрной и белой желчи, флегмы, крови из воздействия этих элементов на человеческое эфирное тело, те, которые об этом имеют понятие, они могли также ещё предложить важный вопрос, основополагающий вопрос. Они предлагали вопрос, к которому можно прийти только, если действительно иметь имагинативное видение.
Ответ на этот вопрос был в то время через инстинктивно-имагинативное видение, но это может быть повторено сегодня с полным сознанием. Если образовать себе имагинативное видение об вхождении человека из духовного мира через планетарные сферы в земные элементы, огонь, воздух, воду и землю, если образовать такое представление, приходят именно к тому, что говорят: «Да, когда там нечто входит из внепланетарных сфер в планетарные и в земную сферу и будет принято земной сферой, тогда из этого не будет совершенно никакого действительного человека».
Я думаю, когда образуют представление о том, что тогда, собственно, будет, если то, что можно разглядеть в чисто имагинативном представлении вне планетарной сферы, что там происходит и будет воспринято планетарной сферой, и что затем будет схвачено тем, что исходит из земной сферы, когда это имеют в качестве имагинативного видения, то из этого не выйдет никакого человека. Не приходят к представлению человека.
Приходят к представлению, которое более отчетливо воспроизводит, когда представляют не человека, а быка, корову. Это говорили древние учителя мудрости: «Когда имелось бы только то, что там (тогда) в качестве внепланетарной мудрости вниз спускается в эту планетарную сферу становления, то на Земле не жили бы никакие люди!». «Конечно, приходят» – говорили они себе – «когда сначала рассматривают, к тому, чтобы образовать это представление о вхождении мудрости из внепланетарной сферы в планетарные и земную сферы; но, когда теперь хотят выобразовать совершенно пластически имагинативное видение из того, что имеют в этих представлениях, то это будет никакой не человек, а простой бык. И, когда ничто иное не понимается в человеке, как это, то понимается в человеке только бычье!».
Эти представления образовали древние учителя мудрости, такое представление было тогда. Теперь скажите себе: «Итак, человек должен бороться против этого бычьего с помощью ещё более высшего, он должен преодолеть то, что даёт эта мудрость, как видение. В качестве человека он является в большей мере существом, которое приходит из внепланетарной сферы, входит в планетарные сферы и охватывается земными элементами, и он имеет в себе нечто, что является большим.».
Я хотел бы сказать, что учителя мудрости доходили вплоть до этого понятия, и поэтому они выобразовали быка, посадили на него Митру, борющегося человека, который преодолевает быка, и который говорит: «Я должен иметь гораздо более высокое происхождение, чем то, которое имеет такое существо, которое представлено в смысле древнего учения мудрости!».
И эти учителя говорят: «Это древнее мудрое учение содержит, конечно, указание на то, отчего это здесь зависит. Это древнее мудрое учение взирает в планетарные сферы Сатурна, Юпитера, Марса, Меркурия, Венеры, Луны и т.д., но оно говорит также, что, когда человек приближается к Земле, то он будет постоянно подниматься от Солнца, так что он не войдёт в земное, что он не просто остаётся тем, что выходит из смеси чёрной и белой желчи, флегмы и крови, а также из эфирного тела, когда он будет принят от планетарных сфер, и, когда астральное тело будет принято другими планетарными сферами через Меркурий, Венеру и Луну. Что человека поднимает, живёт в Солнце.».
Поэтому говорили эти учителя: «Обратим внимание человека на в нём живущие солнечные силы, и тогда он станет Митрой, побеждающим быка!».
Затем это было образом культа. Это не должно было быть просто выдуманным символом, а должно было быть действительным фактом, космологическим фактом. Религиозная церемония была более, чем простой внешний знак, она была нечто таким, что в определенной мере было вырезано из существа самого мира.
Это культообразное, это было нечто таким, что было там с очень древних времен, что было перенесено из Азии в Европу. Было, я бы сказал, Христианство, увиденное с одной стороны, снаружи, с астрономической стороны, ибо, Митра был солнечной силой в людях. Митрой был человек, который прислонился против просто планетарного и земного. И теперь возникло определенное стремление, рассыльного которого мы можем всюду воспринимать, когда мы обращаемся к первому христианскому столетию. Возникло стремление исторический факт, Мистерию Голгофы, связать со службой Митре.
Бесчисленны были в тогдашнее время, особенно в среде римских легионеров, люди, которые то, что они могли узнать в Азии, что они вообще могли узнать на востоке, переносили в страны вдоль Дуная вплоть до средней Европы, и, даже, в западную Европу. В том, что они тогда переносили, жили ощущения, которые и без того, чтобы отражать Мистерию Голгофы имели в себе вообще христианские воззрения, христианские ощущения.
Служение Митре рассматривалось, как конкретное служение, связанное с солнечными силами в человеке. Только не видели в этой службе Митре, что с момента Мистерии Голгофы эта солнечная сила сама спустилась, как духовное существо и соединилась с человеком, Иисусом из Назарета.
И теперь имелось – и чем дальше мы уходим в наших исследованиях на восток, тем яснее становится – что вплоть до 4 столетия после Р.Х. были школы мудрости на востоке, которые всё снова получали сообщения, знание о Мистерии Голгофы, о Христе.
И они теперь старались распространять в мире изречения (сообщения), и это долгое время было вообще стремлением влить в культ Митры то, что соответствует сверхчувственному взиранию, что истинным Митрой был Христос, что Митра его предшественник, что нужно влить силу Христа в те силы в человеке, которые побеждают быка. Сделать из культа Митры культ Христа – это нечто, что в первые столетия Христианства жило интенсивно вплоть до 4 столетия.
И я хотел бы сказать, что распространение культа Митры следовало течению, которое хотело прохристианизировать этот культ Митры. Было стремление соединить Христианство с культом Митры. Древний значительный образ существа человека, скачущего на быке, Митры, победившего быка, должен был быть приведен в связь с Существом-Христа. Можно сказать, что возникло совершенно блестящее стремление в этом направлении, и в определенном смысле это стремление было сильным. Кто теперь наблюдает объединение восточного Христианства, распространение арианизма, на примере распространения арианизма может воспринять, как элемент культа Митры есть внутри этого арианизма, хотя и в ослабленном виде. И каждый перевод Библии-Ульфиласа (готский перевод Библии) в новые языки остаётся несовершенным, так как не знают, что в терминах Ульфиласа, Вульфила, ещё встроены элементы культа Митры. Но кто же ещё сегодня обращает внимание в лингвистических, речевых элементах на такие глубокие связи.
В Греции вплоть до 4 столетия имелись философы, которые работали над тем, чтобы древнюю эфирную астрономию привести в созвучие с Христианством, и из этого возник истинный гнозис, который через более позднее Христианство основательно был искоренен, так что остались только некоторые фрагменты литературных проблем этого гнозиса. Что же знают сегодняшние люди, это я уже недавно говорил, собственно, о гнозисе, о котором некоторые по своей глупости говорят, что Антропософия является «подогретым» гнозисом.
Собственно, если бы так было, то эти люди совершенно не могли бы этого знать, так как они знают о гнозисе только то, что в западных христианских критических писаниях говорится о этом гнозисе. Они могут знать цитаты из того, что осталось от борьбы с гнозисом. О гнозисе имеется едва ли более, чем только то, что можно выразить через следующее сравнение.
Представьте себе, что господину фон Глейху посчастливилось (удалось) уничтожить (искоренить) всё, что имеется из антропософской литературы, и не осталось бы ничего, кроме его цитат, а затем позже кто-нибудь захотел бы восстановить Антропософию по его цитатам. Тогда в западных странах имели бы то же самое, что случилось с гнозисом. Итак, когда люди говорят, что новая Антропософия является наследницей старого Гнозиса, то они могут, собственно, если они так делают, просто ничего не знать, так как они ничего не знают о гнозисе, но только кое-что знают из высказываний его противников!
Итак, в Афинах была вплоть до 4 столетия и ещё немного дольше школа мудрости, которая старалась древнюю эфирную астрономию привести в созвучие с Христианством. В последнем остатке этого воззрения о вхождении человека из высших миров через планетарные сферы в земную сферу, их просвечивают ещё писания Эригены, блистают ещё сами через писания греческих отцов церкви. Всюду можно видеть, как это там просвечивает, и это просвечивает именно через писания действительного Диониса Ареопагита.
Этот Дионис Ареопагит оставил учение, бывшее чистым синтезом эфирной астрономии и того, что жило в Христианстве: что в определенной мере локализированные в Солнце астрономически или космически силы были переданы в Христе через человека Иисуса из Назарета внутрь в земную сферу, и, что этим определенная связь, которой до этого не было, возникла к Земле в отношении всех высших иерархий, Ангелов, Духов Мудрости, Престолов, Серафимов и так далее. Пронизание этого иерархического учения эфирной астрономией – это было то, что имелось у первоначального Диониса Ареопагита.
Затем в 6 столетии пытались стереть следы также старого учения Диониса Ареопагита, и так его преобразовать, что там, собственно, осталось только лишь абстрактное учение о духовном.
Так же, как сегодня представлено учение Диониса Ареопагита, оно является духовным учением, которое больше не имеет почти ничего общего с эфирной астрономией. И тогда это называется «псевдо-Дионис». Таким образом учению мудрости был приготовлен закат, с одной стороны, когда Дионис был искажен, а с другой стороны, благодаря тому, что учение, бывшее в Афинах ещё живым, и хотевшее объединить эфирную астрономию с Христианством, было искоренено, и, что в связи с культовостью затем было искоренено служение культа Митры.
И затем имеется другое сделанное такой персоной, как Константин, чьи дела в более позднее время были усилены благодаря тому, что цезарь Юстиниан закрыл афинскую философскую школу, так что последние люди, занимавшиеся тем, чтобы привести старую эфирную астрономию в созвучие с Христианством, должны были уехать в Персию и искать место, где, как минимум, их жизнь могла продолжаться.
Юстиниан на том же основании, на котором он закрыл афинскую философскую школу, также и Эригену объявил еретиком, и на этом же основании отменил римское консульское звание, которое, собственно, вело всё ещё теневое существование, в котором, однако, хотя оно ещё вело только теневое существование, искался некий род силы противостояния римской государственной идее, которая восходила в чистой юридичности.
Старое человеческое, бывшее связанным с консульским достоинством, исчезло в государственном империализме римлянства.
Так мы видим в 4 столетии потухающим то, что, как культовая служба, могло бы ближе соединить Христианство с человеком. Мы видим затухающим то, что, как старое учение мудрости хотело объединиться в эфирной астрономии с познанием значения Мистерии Голгофы. И мы видим на Западе, на том месте, встречающимся то, что несет в себе уже зародыши будущего материализма, который смог стать теоретическим ведь только в 15 столетии, когда начался пятый послеатлантический период, который, однако, подготавливался в сущности через материализацию того, что ещё спиритуальным перешло с Востока.
Этот ход европейской цивилизации мы должны вообще особенно принимать во внимание, иначе никогда для нас не будет совершенно прозрачным то, что, собственно, является основанием европейской цивилизации. И нам в противном случае не будет совершенно ясно, как это, собственно, смогло быть, что всё снова и снова люди, когда они прибывают на Восток, могут брать с этого Востока с собой сильные спиритуальные побуждения.
Прежде всего ведь было принято через всё раннее средневековье насквозь живое торговое обращение на Восток и с Востока вверх по Дунаю, как раз вдоль того пути, которым древний культ Митры, который, конечно, отзвучал как раз в начале средневековья. Люди, которые тогда в качестве торговых людей на Восток и с Востока путешествовали, всё снова находили на Востоке то, что предшествовало Христианству, но что, однако, совершенно уже указывало на Христианство.
Мы также видим, как крестоносцы отправлялись на Восток, как они из остатка, который они ещё имели, могли познавать на Востоке, обретали побуждения, как они достояние древней мудрости принесли в Европу.
Я говорил, что вместе с этим древним достоянием мудрости связана старая медицина-соков. И всё снова люди, путешествовавшие на Восток, приносили также ещё те, которые ездили с крестовыми походами, и снова возвращались в Европу, всё снова приносили также остатки этой древней медицины в Европу.
Эти остатки древней медицины затем прививались всюду в европейских традициях. Отдельные люди, которые в их собственном духовном развитии опережали своё время, совершали тогда примечательные развития, как к примеру, такая личность, которая продолжала жить под именем Базилиуса Валентинуса. Что же это была за личность? – Это была личность, которая из среды людей, вместе с которыми она прожила свою молодость, переняла традицию древней соковой медицины, иногда совсем не понятую в том или ином толковании.
Вплоть до совсем недавнего времени – сейчас это уже редкий случай – имелись в старых крестьянских обычаях остатки этой принесенной с Востока путешественниками медицинской традиции, которые, собственно, прижились в крестьянской жизни, которые затем стали принадлежащими тому, что выросло в крестьянстве. Как правило такие затем становились священнослужителями. Собственно, те, кто становились монахами, вырастали из крестьянских традиций.
Они там то или иное слышали, что, однако, как раз являлось искаженным, деградировавшим достоянием старой мудрости. Однако, они проделывали самостоятельное развитие. Что проделывалось, как развитие, через христианскую теологию, и было вплоть до 15-16 столетий ещё гораздо более свободным, чем это стало позже. Тогда эти священники и монахи выносили для своей собственной духовности понемногу определенный порядок внутрь в вещи. Они обдумывали то, что услышали.
Исходя из собственного гения, они связывали вещи. Так возникали писания, которые мы имеем, как писания Базилиуса Валентинуса. Да, это образовывалось через нечто даже совершенно ещё, как школу, в которой учились Парацельс и сам Якоб Бёме.
Также и они ещё восприняли в групповой душе живущие древние достояния медицинской мудрости. Это можно заметить у Якоба Бёме, где это элементарно ценится, а также Парацельса и других, даже, когда их писания принимают внешне.
Но, когда таким образом воспринимают у Якоба Бёме, как его книгу «De signatura rerum», тогда находят некий род преставления, что то, что я сказал, тогда можно потрогать руками. Это такое древнее народное достояние, которое по сути содержит искаженное достояние мудрости.
Такое древнее народное достояние совсем не было таким абстрактным, какой является сейчас наша наука, а это было нечто исполненное объективности в словах. В словах чувствовалось.
Так же точно, как сегодня хотят познавать в понятиях, так тогда чувствовали в словах. Тогда знали, что человек слова извлекает из самого объективного существа мира. Это можно заметить, когда Якоб Бёме прилагает так много усилий, чтобы чувствовать, что, собственно, содержится в слоге «суль» и в слоге «фур» слова «Sulfur». Посмотрите, как, например, в «Сигнатуре рерум» я бы сказал Якоб Бёме борется, чтобы нечто высказать, исходя из внутренней сущности слова, внутреннего экстракта слова, чтобы высосать нечто из слова «сульфур», чтобы прийти к сущности.
Там вообще имеется чувство, если переживают экстракт слова, что приходят к чему-то реальному. Это было в древние времена, так чувствовали вставленным в слова то, что воспринимает человеческая душа, когда она выходит из внешне-мировых сфер через планетарные сферы в земное существование.
Но, что она тогда из её ещё близкого стояния смеси соков вложило в слово, когда ребенок учился говорить, это было ещё нечто объективное, ещё было в речи нечто от божественного преподавания, не просто человеческого преподавания.
И у Якоба Бёме видно это прекрасное стремление, чтобы нечто было высказано так, что чувствовалось бы: я мог бы в речи нечто видеть, как позади явлений живые Божества врабатываются в человеческую организацию, чтобы сформировать в человеке речь и с этой речью одновременно определенное достояние мудрости.
Мы видим, как вообще ещё также в прежние времена продолжало существовать древнее достояние мудрости, но уже принятое современным мышлением, которое, конечно, едва обозначено у таких великих духов, как Якоб Бёме или Парацельс.
И в это напечатлевается теперь внутрь то, что является чисто интеллектуально теоретическим, что просто чисто физическое пытается понимать, исходя из физического же мышления человека. Мы видим, как, с одной стороны, возникает чисто физическая астрономия, и как, с другой стороны, возникают физиология и патология, ориентированные на чётко-ограниченные человеческие органы, короче, всё новое медицинское мировоззрение.
И так состоит человек понемногу там с миром вокруг себя, с миром, который он понимает только физически, и в котором, естественно, он не может внутри пребывать, как космическое существо. Он понимает из своего ещё только то, чем он является благодаря Земле, ибо, именно благодаря Земле он является таким четко-ограниченным физическим органическим существом.
Он уже не может найти никакого созвучия между тем, что ему даётся из космоса через познание, через физическую астрономию, и тем, что живёт в его облико-образовании, что, конечно, указывает на нечто другое. Но он отворачивает взор от того, как этот человеческий облик указывает на нечто другое.
И, наконец, он совершенно теряет сознание, что его стремление к прямостоянию и особый род и способ, как он, исходя из своего организма, имеет речь, не может возникнуть в быке, но только в самом Митре. Он не хочет этим всем больше себя озабочивать, ибо он направляется в материализм.
Он и должен вплывать под парусом в материализм, так как само религиозное сознание он же имеет принятым от Христианства во внешне-материальном явлении и это внешне-материальное явление догматизирует, когда он не пытается познавать из какой-нибудь мудрости, как произошла Мистерия Голгофы, а пытается установить истину через умозаключения.
Так мы видим переход от старого восточного мышления, исходившего из миропознания, к особому римско-европейскому роду умозаключения. Как же на востоке «умозаключали», и как должно, исходя из восточного инстинктивного видения также «умозаключаться», определиться нечто о Мистерии Голгофы?
Когда принимают познание, исходящее из мира, когда взирают в звёздный мир, тогда выдаётся из познания, если даже оно было бы инстинктивное, элементарное, как минимум, должно было бы выдаться также то, чем была Мистерия Голгофы.
Это был путь, принятый на востоке. Этого пути больше не существует, начиная с 5 столетия. Прежние вселенские соборы уже такое имели, когда они постановляли вместо азиатских, и тем более египетских, указывали на то, что не этом роде выделывать должно, как это с Мистерией Голгофы, собственно, произошло, а, что через большинство отцов, собиравшихся на соборах, нужно было принимать решения.
Таким образом был поставлен юридический принцип на место восточного принципа познания, и догматика перешла в юридическую область. Больше не имели чувства, что, исходя из всемирной совести, можно принимать решения о истине.
Приобреталось чувство, что в юридическом роде можно было бы говорить о решениях соборов о том, какую природу, божественную или человеческую, или обе эти природы имеет Иисус Христос и тому подобное. Мы видим, как в интимнейшие связи западной цивилизации просачивается египетско-римско-юридическое, то, что сегодня ещё так глубоко сидит в человеке, который не имеет склонности различать о своём отношении к истинности этой истины, а хочет, исходя из своего аффекта решать, и не имеет никакого иного мерила для установления, кроме большинства при голосовании в какой-нибудь форме.
Об этом мы ещё поговорим завтра.