Сэр Роберт Кер Портер (Sir Robert Ker Porter; 1777, Дарем — 1842[3], Санкт-Петербург) — шотландский художник-панорамист, путешественник, писатель и дипломат, продолжительное время живший и работавший в России.
Автор художественной панорамы «Переход Суворова через Чёртов Мост» (1804), выставлявшаяся в лондонском «Лицеуме», придворный живописец в России с 1804 года. В 1812 года женился на дочери генерал-поручика князя Фёдора Фёдоровича Щербатова, княжне Марии Фёдоровне (1780—1827). В 1826 году он был назначен британским консулом в Венесуэлу, где провел 15 лет, автор портрета Симона Боливара; затем вернулся в Россию, к дочери, Марии Романовне, бывшей замужем (с 1837 года) за Петром Евграфовичем Кикиным.
Шведский король Густав IV Адольф посвятил его в рыцари в 1806. В 1807 году стал рыцарем ордена Святого Иоахима Вюртембергского. В 1817 предпринял поездку на Русский Кавказ, затем в Тегеран, встретившись с персидским шахом, в Багдад и далее в земли древней Вавилонии. Был первым, кто обнаружил мавзолей Кира Великого в Пасаргадах близ Шираза.
Во время путешествий делал зарисовки и опубликовал "Путешествия по Грузии, Персии, Армении, Древней Вавилонии, 1817–1820".
Предлагаемый фрагмент переведен посредством ИИ, оригинал на английском прилагается.
Собственно текст:
Во время короткого привала в одной из окрестных деревень мое внимание привлекла пара странного вида фигур, изваянных из какого-то белого твердого камня. Их исполнение могло достигать примерно той же степени мастерства, что и у идолов, привезенных некоторыми из наших мореплавателей с Сандвичевых островов; но формы этих фигур были достаточно понятны, чтобы определить в них мужчину и женщину. Их головы были огромного размера, а нижняя часть лица непропорционально короткой. На мужской фигуре был остроконечный колпак, на женской - аналогичный, с двумя выступами за ушами. У нее также был подъюбник; но была ли остальная часть ее лица обтянута плотной одеждой, я не мог понять; я только видел, что ее формы были довольно четко очерчены. Мужчина был полностью одет: кроме плаща, похожего на женский, на плечах у него висело подобие халата, застегнутого на груди двумя большими пряжками. Из-под одежды обоих выступало нечто, больше похожее на обрубки, чем на ноги. Сначала я решил, что фигуры стоят на коленях, но при ближайшем рассмотрении обнаружил, что они стоят прямо. От подошв ног до макушек голов их рост составлял около четырех футов с половиной. В почтовом домике мне сказали, что такие фигуры часто обнаруживают в разных частях степи, когда вскапывают землю. Мужская фигура держала в руке что-то вроде книги - очень маловероятный аксессуар для статуи такого рода и вероятного возраста.
Двигаясь дальше, все еще по степи, я, как обычно, не заметил особых изменений в дороге, хотя теперь она пролегала через страну казаков. В почтовых домах жили только мужчины, обычно отец и его сыновья, которые, находясь в течение определенного времени в кругу подобных обязанностей, на каждом посту спокойно ожидают времени освобождения, после чего возвращаются в лоно своих семей, в одно из тех скоплений домиков, называемых станицами, которые изредка встречаются на берегах Дона или Аксая. Таковы обитатели этих пустошей, бесплодных как для человека, так и для растительного царства; ибо, проезжая версту за верстой, мы почти не встречали живых существ, и единственными предметами, которые то и дело нарушали утомительный уровень равнины, были заросли чертополоха, которые с полным правом можно назвать деревьями степи, большинство из них были высотой от шести до семи футов.
Когда мы достигли страны Дона, Танаиса древних, перед нами открылась совсем другая картина. Передо мной открылся богатый полуостров, на котором стоит процветающий город Таганрог, а также обширная плодородная равнина, по которой течет Дон и огромными устьями впадает в Азовское море у своей восточной оконечности. Эта великолепная река на протяжении более тысячи вёрст извивается по стране, неся своим течением средства и плоды промышленности. Однако во многих местах она стала настолько мелкой, что едва ли пригодна для судоходства, особенно там, где она подходит к Азовскому морю, поскольку песок, выброшенный в ее русло, образует ежедневно накапливающиеся препятствия. Весной, когда снег сходит с холмов, поток углубляется и расширяется, затопляя страну на значительное расстояние; тогда старый город Черкасск превращается во вторую Венецию, а жители не имеют другого способа перебраться из дома в дом, кроме как на лодках. Берега Дона изобилуют прекрасной древесиной, которая ежедневно вырубается, и, будучи сброшена в реку, поток благополучно несет ее вниз к Святому Димитрию, где часть ее идет на нужды флота, а большое количество экспортируется в Одессу и другие порты на Черном море.
Дорога шла под уклон в сторону Святого-Димитрия и Ростова. Часть ее проходила по песчаному тракту, но все здесь было оживленно. Толпы рогатого скота, лошадей, сотни повозок, толпы пеших и верховых людей кишмя кишели во всех направлениях. Это был праздник ежегодной ярмарки, проводимой под стенами Святого-Димитрия, и вся прилегающая страна была заполнена собравшейся толпой. Палатки, движущиеся группы, разнообразные звуки были полны веселья и деловитости. Столь оживленная сцена не могла не придать некоторого тонуса путешественнику, который так долго пробыл в одиноких пустынях; и, не испытывая особого восторга от созерцания стольких развлечений, я ехал среди казаков, калмыков, турок, татар, русских и т. д. в их подлинных костюмах, торгуясь о всевозможных переносных товарах, разложенных на земле. Овцы, лошади и тележные колеса казались главными объектами продажи. Дерево также было в таком почете, что, помимо огромных куч, которые местами загораживали дорогу, самые маленькие веточки лежали наготове в связках для покупателя. Колеса телег были всех видов и размеров, а возведенные в пирамиды, они производили необычный и не слишком элегантный эффект. Словом, это была одна из самых шумных и забавных сцен, которые я когда-либо наблюдал; а облака пыли, поднимаемые новыми посетителями, или ветер, временами заслонявший часть зрелища, компенсировали свое удушающее влияние, часто увеличивая живописность пейзажа и его групп.
Ростов, так называется город, к которому приурочена эта ярмарка, - место немаловажное; не только по своим торговым возможностям на берегах Дона, но и вследствие того, что он лежит на пути из Москвы и других великих городов империи к берегам Азова и Черного моря. Крепость Святой Димитрий, давшая название ярмарке, стоит на возвышенности, недалеко от места движения, и выходит на дорогу, ведущую в Новый Черкасск. От Ростова до последнего города оставался неполный день пути; и, желая пожать руку в родной земле его славному Атаману, достопамятному Графу Платову, я встал рано утром, чтобы приготовиться к отъезду.
В эти утренние часы, пока большая часть оживленной толпы еще спала, я избавился от различных препятствий, которые опытные завсегдатаи ярмарки ставили на пути простого путешественника, и, отправившись задолго до полудня, около двенадцати ночи с радостью въехал в Новый Черкасск, (новую столицу страны Донской).
Хозяин постоялого двора, где я остановился, сказал мне, что атаман находится в своей летней резиденции, верстах в двух от города, на берегу Аксая. Не успел я выразить желание присоединиться к нему, как достойный казак предоставил мне проводника и лошадь, и, двигаясь по приятной дороге, я вскоре достиг дворца моего друга. Это прекрасное здание, вполне соответствующее по стилю и принадлежностям высокому положению его храброго обитателя. Ворота охраняла стража из казаков; другие с обнаженными саблями стояли у большой входной двери; а офицеры, санитары и все прочие представители княжеского и военного сословия занимали переходы и антикабинеты. Когда меня, как незнакомца, провели в апартаменты, где меня встретил секретарь атамана (единственный человек в его заведении, владевший французским языком), я назвал ему свое имя, и радостное удивление доброго господина не было неприятным знаком приветствия его шефа. Он сказал мне, что его превосходительство только накануне получил из Петербурга уведомление, что я отправляюсь в Персию столь далеким от Черкасска путем, что он должен отказаться от всякой надежды увидеть меня. Меня не замедлили проводить к атаману, и слова не могут выразить радушного приветствия этого доброго старика. Он обнял меня и неоднократно поздравлял себя с событиями, которые, какими бы они ни были, побудили меня изменить свой маршрут на его территорию. По его словам, когда он сможет отпустить меня дальше, он поручится, что мне будут оказаны все возможные услуги, чтобы доставить меня в Тифлис в целости и сохранности. Находящийся в комнате полицмейстер Черкасска получил приказание предоставить мне подходящее помещение в городе; но стол атамана должен был быть моим, и он приказал предоставить в мое полное распоряжение снаряжение. Я просил, чтобы пребывание мое было непродолжительно; но он и слышать не хотел о моем отъезде, пока я не разделю с ним честь визита, ожидаемого им от Его Императорского Высочества Великого Князя Михаила Николаевича.
Как ни хотелось мне потерять время на переход через Кавказ, я не мог устоять перед уговорами, исходившими из сердца, столь любезного мне и благодарного моей стране. Он в самых восторженных выражениях выразил свое чувство внимания к нему со стороны всех сословий во время его пребывания в Англии в 1814 году; он сказал, что, независимо от частного уважения к отдельным лицам, он всегда должен считать себя счастливцем, когда обстоятельства привели в страну Донскую какого-нибудь англичанина, которому он мог бы выразить свою признательность. «Но что касается вас, - сказал он, - шурина князя Александра Щербатова, того, чьей храброй карьере я так часто был свидетелем, а теперь, вместе со своей страной, должен вечно оплакивать ее раннюю кончину! Ради него, если бы я не ценил вас за самого себя, вы должны были бы претендовать на мои самые высокие услуги».
Почтенный атаман долго излагал тему, столь дорогую его сердцу и моему; но и того, что я процитировал, достаточно, чтобы наложить печать на ее характер; и, конечно, честный человек, гордящийся достоинствами своего родственника, которого теперь уже нет, может получить прощение за то, что записал их свидетельство от такого человека, как граф Платов.
Ни один памятник не стоит так дорого, как тот, что живет в памяти храбрых и добрых людей. И никогда человек не был более достоин этой святыни, чем галантный и любезный солдат, чья ранняя судьба сейчас вызывает слезы на глазах ветерана. Его соотечественники, конечно, должны сойти в могилу; но пока история помнит славу кампаний 12, 1813 и 1814 годов, имя Щербатова никогда не будет забыто.
Остаток дня я провел с моим почтенным хозяином, а по возвращении в город нашел самые удобные покои, куда за время моего отсутствия были заботливо перевезены моя карета, слуги и т. д. Все они были поставлены под почетным караулом, который должен был нести здесь службу во время моего пребывания в Черкасске.
На следующее утро граф Платов призвал меня, чтобы узнать, как были выполнены его гостеприимные распоряжения. Торопливость духа, последовавшая за встречей накануне, теперь улеглась у нас обоих, я наблюдал за ним более спокойно; и, рассуждая, я не мог не отметить про себя, с предчувственным сожалением, разницу между его теперешним видом и бодростью его фигуры даже в 1816 году, когда он был моим гостем в Петербурге. Разрушительные последствия кампании 1812 года теперь были слишком заметны на его лице и фигуре; но его ум оставался неповрежденным, и каждый последующий час, проведенный в его обществе, увеличивал мое преклонение перед его силой. Он пригласил меня отобедать с ним в его доме в Черкасске, куда он собирался, чтобы осмотреть приготовления, которые он приказал сделать для приема его императорского высочества.
В этой стране обедают обычно в два часа; но граф Платов всегда ужинал в пять, а иногда и немного позже. Манера подачи блюд ничем не отличается от московской, разве что вина пьют больше. Вина, наиболее употребляемые, привозились с греческих островов; однако его превосходительство хвастается собственным красным и белым донским шампанским, которое, будучи старым, едва ли уступает винам этого названия во Франции. За столом атамана я пил другой сорт красного вина, столь же превосходного, как и любое другое из Бурдо. Его делает семья немцев, которых его превосходительство привез с Рейна. И, судя по этим образцам, я не сомневаюсь, что если бы подобная культура винограда и подобная обработка сока, выжатого из плодов, велась по всей стране, то донские виноградники производили бы вина, которые могли бы соперничать не только с греческими, но и с французскими и немецкими.
Дичи здесь много, причем самой вкусной; особенно дроф, фазанов, куропаток и т. д., и т. п. Рыба тоже в изобилии, а в качестве роскоши осетрина занимает выдающееся место. В самом деле, хорошее питание всех видов приобретается за весьма умеренную плату; и, если мне будет позволено судить по тем положительным примерам, которые я видел, уроженцы Дона не пренебрегают щедротами природы и не присваивают их безжалостно.
Окна дома, в котором я остановился, выходят на обширную и красивую равнину, по которой текут воды Дона и Аксая, а также множество мелких ручьев. Отсюда я мог различить высокие купола Старого Черкаска и черную линию леса, тянущуюся вдоль горизонта.
Новый город обязан своим существованием графу Платову, нынешнему поистине славному атаману, который заложил его первый камень около десяти лет назад. Вся Европа слышала о нем как о герое; но мы должны посетить его страну, чтобы узнать его таким, какой он есть, - отцом своего народа, а также его полководцем. Он построил свой новый город на возвышенности, чтобы избежать неудобств, связанных с весенними наводнениями. Прогресс в строительстве был настолько велик, что даже в нынешнем младенческом состоянии город занимает почти четыре мили земли. Естественный овраг почти полностью огибает его, начинаясь и заканчиваясь на юго-востоке; с этой стороны город стоит на склоне холма, круто обрывающемся к великой равнине. Многие из богатых и высокопоставленных военных уже построили себе великолепные дома, и этой страсти к архитектурному великолепию ежедневно подражают другие люди, занимающие то же положение в обществе. Двое возвышенных ворот в стиле триумфальных арок (хотя и не совсем в древнеримском вкусе) отмечают въезды в город со стороны Московской и Ростовой дорог. Архитектором этих сооружений был итальянский художник. В настоящее время он занят более важными работами: большим собором и дворцом для атамана. Первый должен быть из тесаного камня и уже значительно возвышается над фундаментом. Прогуливаясь по городу и подсчитывая масштабы и количество зданий, удивление сменяется восхищением, когда мы вспоминаем, что более четырех лет из десяти, занятых на их возведении, три части населения отсутствовали в стране, защищая империю. Улицы широкие и длинные. В центре города планируется возвести великолепное каменное сооружение, подобное петербургскому Гостиному двору (магазину). Пока же на его месте стоит временное здание из дерева. Дома торговцев и более скромного казачьего сословия построены из дерева, на каменном фундаменте высотой от трех до четырех футов. Они чисты до мелочей как внутри, так и снаружи, не уступая голландскому жилищу во всех видах домашнего порядка. Такая аккуратность тем более поражает путешественника, приехавшего из России, где в небольших городах и деревнях о подобных удобствах мало кто задумывается.
Помимо прочих разумных мер, граф Платов учредил школу для обучения черкасского юношества, в которой все полезные знания преподаются высококвалифицированными и высокооплачиваемыми мастерами. Число учеников в заведении еще не превысило население города; тридцать шесть мальчиков - вот и все нынешнее количество учеников. Но этот воинственный народ, окруженный враждебными племенами, можно извинить за то, что он еще не в полной мере оценил преимущества системы, полностью направленной на ум, и поэтому должен быть связан только с мирными целями. Простые в своих потребностях и взглядах на сохранение своего небольшого круга семейного комфорта, они не думают ни об украшениях жизни, ни об изысках обучения, но обращают всю силу своих талантов на формирование и хорошее управление оружием. Пика, оружие его предков и его самого, подобно орлу древнего римлянина, рассматривается храбрым казаком как своего рода божество-покровитель, обладающее властью сохранять, или завоевывать и поддерживать землю, на которой он живет. Но по мере распространения вокруг него европейской цивилизации в нем будет пробуждаться стремление к литературе и искусству, а пылкая и деятельная натура уроженца Дона, как выяснится, не отстает от других народов в ясном восприятии и хорошо проявленных талантах.
Название «козак», или «казак», возникло по-разному. Одни выводят его из аналогичного слова в татарском языке, означающего вооруженного человека. Другие отправляются за корнем дальше на восток и делают его разбойником. Но оба смысла подходят для казака; первоначальный способ ведения войны этими вооруженными людьми - грабеж или разбой врагов. В самом деле, подобные хищнические способы и средства, похоже, характерны для всех полуцивилизованных народов, граничащих друг с другом; и даже в нашей собственной стране подобные привычки проявились не так уж много поколений назад, о чем красноречиво свидетельствует старая баллада о Чеви Чейсе.
Настоящий срок военной службы у этих потомственных воинов Дона прекращается только с их жизнью или способностью, то есть на настоящей войне; но в мирное время четыре года - это обычный срок службы в полку. Этих людей затем сменяют другие, которые служат и сменяются в свою очередь. Поскольку военное учреждение имеет столь широкие масштабы, эта ротация происходит гораздо быстрее, чем раньше; и это еще больше отдаляет формирование тех склонностей, которые склоняют человека к занятиям спокойными искусствами. Двадцать пять лет - таков номинальный срок военной службы казака; но воинский дух и обычай делают каждого мужчину солдатом, когда война либо приближается к его стране, либо требует, чтобы его рука держала ее на расстоянии. Казак сам находит себе оружие, одежду и лошадь. На службе император отпускает каждому один кавалерийский паек и двойной для его лошади. Если животное погибает в поле, даются деньги на покупку другого. Находясь дома, он либо занимается каким-нибудь делом в одном или другом из двух городов Черкасска, либо имеет домик и участок земли в деревне, хорошо укомплектованный; на продукты этого хозяйства он содержит свою семью, обрабатывая землю в летние месяцы и возвращаясь в деревню, или станицу, на зимний сезон. Низшие классы, населяющие Новый и Старый Черкасск, - это в основном лавочники, торговцы и рыбаки. Однако ни эти полезные занятия, ни их богатство (если бы они захотели использовать его для откупа) не могли бы освободить их от выполнения части регулярной воинской повинности. Во время кампании 1812 года и в течение почти четырех лет после нее почти все население, способное носить оружие, было призвано; и, по моим достоверным сведениям, за это время пало около пятидесяти тысяч человек. Квота сил, которую эта ветвь казачьего народа предоставляет России для европейской и азиатской службы, составляет восемьдесят полков, каждый из которых насчитывает от пяти до шести сотен человек. Атаманский, который является элитой страны, исчисляется двенадцатью сотнями человек. У них также есть отличный корпус конной артиллерии; форма этого корпуса - зеленая; и они пополнили нацию в течение этих десяти лет. Казачья форма, в целом, слишком хорошо известна, чтобы описывать ее здесь. Синий - национальный цвет; и везде, где требовалось внести разнообразие в полковую форму, обычно использовался красный. Полк, или гвардия, сформированный графом Платовым, носил некоторые особенности, а именно: светло-голубую полосу по штанам, такого же цвета была шапка, поясок, рукава, накидка и эполеты.
В Петербурге всегда стоит полк, называемый гвардейскими казаками. Они состоят из самых рослых и красивых молодых людей в стране и, конечно, вместе с корпусом Платова могут быть названы избранниками нации.
Донцы в большинстве своем отличаются хорошим здоровьем, крепким телосложением и красотой. Их внешность отражает суть: они гостеприимны, храбры, благородны и религиозны. Некоторые из высших чинов отправили своих сыновей для образования в Москву или Петербург; но можно надеяться, что общественное училище, учрежденное храбрым и благочестивым отцом города, не только для высших или низших, но для всех чинов, со временем даст все преимущества на родине, столь превосходному природному материалу.
Казачьи женщины, кажется, значительно уступают мужчинам в умственных способностях; да и в личных качествах сравнение с дамами также неудачно. Если собрать их в количестве, то совокупность будет очевидна; хотя надо признать, что есть и очень милые исключения. Обычная женская внешность - невысокий рост, лица с сильными татарскими чертами, глаза, однако, почти неизменно большие и темные. Стиль одежды явно заимствован с востока. Это что-то вроде рубашки (или маленькой кофты) из цветного льна, застегнутой на шее, с рукавами до запястья. Пара рубашек из такого же материала покрыта шелковым кафтаном, доходящим до щиколоток. Эта верхняя одежда застегивается от шеи до низа талии пуговицами из мелкого жемчуга, по форме и мастерству исполнения похожими на золотые или серебряные бразильские. Талия перевязывается поясом, также украшенным жемчугом и часто застегивающимся на бриллиантовую пряжку. Голову замужних дам украшает, в буквальном смысле, шелковый ночной чепец, который обматывают нарядным цветным платком в виде косынки. Незамужние (как и девицы в России низшего сословия) носят волосы в длинной косе, спускающейся по спине; но с этим отличием от русской девушки, - вместо пучка лент в конце косы, платок, которым повязана голова, закручивается вокруг косы почти до ее конца, что-то на манер корсиканских чепцов.
Граф Платов, желая привнести нравы Западной Европы с ее искусствами и науками на берега почти азиатского Дона, даже желает, чтобы дамы казачьей знати (если можно так выразиться) переняли чисто европейское платье. Пока что он добился своего, и многие их дети носят его; а в дни высоких праздников шелковый ночной чепец и филейный платок зрелых особ получает, как им кажется, британское украшение из искусственных цветов, или, возможно, принимает более смелый оборот парижского тюрбана. Поскольку нововведение уже началось, можно сожалеть, что оно не началось с другой части фигуры - груди и талии; если бы оно остановилось на этом, изменений было бы достаточно. Принятие французского корсета, сохраняющего форму в должных пропорциях, сделало бы все возможное (если элегантность и простота являются целью моды), чтобы показать прекрасную форму с наилучшей стороны, в ее истинно национальном костюме.
Во время моего пребывания в этой стране я посетил генерала Левицкий в его резиденции, как мы бы назвали ее в Англии; и репутация ее живописных красот оказалась далеко не такой, как на самом деле. Он расположен примерно в пяти милях по дороге к Старому Черкасску, на склоне длинной линии возвышенности, которая окаймляет северо-западную оконечность великой равнины, а затем уходит вперед к Святому Димитрию и берегу Азовского моря. Вид, открывающийся из дома, столь же благороден, сколь и обширен. Слева на возвышенности высится Новый Черкасск, откуда открывается вид на всю страну.
Затем взгляд безостановочно несется вдоль горизонта, пока не встречает минареты старого города и сверкающие меандры Дона, Аксая и еще одной небольшой реки, называемой Караич, которые пересекают зеленую и пышную равнину в тысяче разных направлений. Лесные заросли на разных расстояниях, окружающие одинокие пикеты, обозначают станицы или скромные казачьи городки. Главная дорога из Нового Черкасска в древний город пролегает вдоль подножия высоты, на гребне которой стоит резиденция генерала Левицкого (Leveshky). Путь делают приятным группы деревьев, дающих как прохладу, так и тень, большинство из них приносят отличные плоды. В этой части равнины богатые жители нового города возводят свои виллы. Река Аксай протекает рядом с дорогой; это прекрасная спутница, но она не обладает тем преимуществом, что является судоходной. В настоящее время обсуждается план увеличения ее вод с помощью каналов. Действительно, когда-то планировалось соединить Дон с этой рекой, но при исследовании уровень Аксая был признан слишком высоким для предполагаемого соединения.
Граф Платов и те, кто находится у него в подчинении, с особым трепетом ожидают возможности сделать эту реку пригодной для транспортировки товаров; ее нынешнее сравнительно бесполезное состояние является главной причиной того, что так много богатых и трудолюбивых семей все еще остаются среди нечистот старой столицы. Аксай, ставший судоходным, Новый Черкасск, процветающий и благодатный, вскоре должен оставить свой древний терем без обитателей.
Утром пятнадцатого сентября (по старому стилю) авангардный курьер сообщил о приближении Его Императорского Высочества Великого Князя Михаила Николаевича. Он должен был прибыть на следующий день. Весь город мгновенно пришел в движение. На рассвете не было видно ничего, кроме людей и лошадей, бегущих туда-сюда, эскадронов артиллерии, выдвигающихся во всех направлениях; все это имело скорее вид места, готовящегося к отражению врага, чем города, открывающего свои ворота для приема высокочтимого принца. Но, таким образом, один доминирующий цвет перекрывает все остальные: жители Дона - нация воинов, и каждый мужчина был под оружием. Полк атамана, элита страны, был размещен примерно в трех верстах от Московской дороги. Отряды конных казаков выстроились по обеим сторонам этой дороги, упираясь в ворота города, где был разбит великолепный шатер. В ней находились граф Платов и все генеральские офицеры, готовые приветствовать знаменитого гостя. Двенадцать пушек были установлены на возвышении прямо над землей, откуда открывался вид до самого горизонта. Вся поверхность холма, вплоть до палатки или павильона, представляла собой различные группы, состоящие из туземцев, татар, калмыков и русских; а сама равнина была покрыта огромным скоплением людей всех возрастов, полов, состояний и наций, пеших, в экипажах, в повозках, верхом на лошадях и т. д. Все лица светились оживлением; не хватало только появления ожидаемого гостя, чтобы дать волю их нетерпеливому энтузиазму. Тревожное ожидание толпы продолжалось из часа в час. Наступил вечер; солнце постепенно скрылось за горизонтом, и стало почти сумеречно. Разочарование накладывало свои тени на каждое лицо, когда наконец, по далекому и едва уловимому облаку пыли, было замечено приближение их принца. Об этом мгновенно возвестил выстрел из пушки. Всеобщий крик отозвался на эту радостную весть; и вот, посреди нетерпеливой толпы, устремившейся к ближайшей точке обзора, Его Императорское Высочество достиг ворот. Атаман был готов вместе со своими офицерами приветствовать брата своего государя, и это было сделано с обычными свидетельствами верности и приветствия, хлебом и солью, которые они преподнесли ему на великолепном золотом подносе.
Эта древняя форма сопровождалась речью Платова, краткой, но достойной его самого и принца, которому он ее адресовал. Ответ великого князя был выдержан в том же благородном духе; затем, сев на коня, окруженный графом и его свитой, сопровождаемый возгласами народа, его императорское высочество проследовал в большую городскую церковь. Во время богослужения весь город был освещен, и около десяти тысяч глиняных лампад, пылающих огнями, устилали путь, который должен был привести знаменитого гостя в приготовленную для него резиденцию; по улицам стояли ряды казаков, а у ворот императорской резиденции - офицеры и подпрапорщики с разными штандартами, которые государи империи в разных случаях подносили донскому народу. Среди других предметов, которые были более чем декоративны, в процессии несли серебряную булаву, прилагавшуюся к Атаманской власти, а также массивный серебряный сундук, содержавший архивы, который поддерживали четыре человека. Но было бы утомительно описывать каждую деталь, которая придавала этому событию особый интерес. Около восьми часов вечера церемония завершилась.
На следующий день, в ранний час, граф Платов прислал адъютанта с просьбой, чтобы я присоединился к нему, чтобы отдать утренний долг великому князю. Около девяти часов я отправился с ним в резиденцию и застал там многочисленное собрание фельдъегерей и других лиц, ожидавших в салоне, чтобы быть представленными своим атаманом. Вскоре вся партия была в присутствии Его Императорского Высочества. В церемонии преобладало больше сердца, чем формы: с одной стороны, ее совершал герой-ветеран, не привыкший к придворному этикету, представляя народ простой и храбрый, а с другой - принимал принц, чья известная фамильная черта - городские манеры, основанные на милостивом принципе. Говорить так о королевских особах обычно, и, надо сказать, часто несправедливо, приравнивается к лести. Но если человека не подозревают, когда он пренебрежительно отзывается о великих людях, то почему в нем должны сомневаться, когда он приводит другие свидетельства? - Всему народу позволено благодарить Небеса за хорошего короля; но если отдельный человек возвысит свой голос с тем же чувством, возможно, до или после всеобщего шума, к нему отнесутся с насмешкой, как к рабу и подхалиму. Странно, что эти люди не понимают, что партия, народ могут быть польщены так же, как и принц; и что только тот подл, кто боится произнести правду, будь она хорошей или плохой, высокой или низкой. Величайшая власть не всегда сопутствует величайшему званию.
Его Императорское Высочество говорил о своем намерении совершить в ближайшее лето путешествие по Германии, Италии, Франции и Англии; и в выражениях, столь приятных для англичанина, что я не мог не присоединиться к желанию, которым он меня почтил; чтобы я мог быть в Англии в это время, чтобы насладиться впечатлением от ее учреждений и т. д. на ум, столь способный оценить их ценность.
После посещения богослужения в большой церкви и осмотра различных учреждений города, которые он осмотрел, выразив одобрение их пользе и прогрессу; принц отправился на равнину в двух милях от города и, следуя за многочисленной кавалькадой, осмотрел войска. Поле состояло из артиллерии, полка Платова и еще одного прекрасного корпуса казаков, которые маневрировали в своем неспешном, но очень эффективном способе ведения войны. Калмsкский оркестр, состоящий в основном из различных диссонирующих труб, барабанов и огромного тамбурина, играл все время такую негармоничную музыку и с таким огромным шумом, что я могу сравнить его только с ревом слонов под ударами безжалостных дрессировщиков. Дикарские звуки, несомненно, больше подходят к столкновению оружия, чем более цивилизованные звуки; и в данном случае эффект был очевиден. Дух и ловкость войск вновь продемонстрировали в тени то, что они так убедительно доказали во время кампании 1812 года, - их военную силу и энергию.
После смотра (около трех часов) в городской резиденции атамана, для угощения его императорского высочества, был дан великолепный обед, состоявший из всех деликатесов и вин. Вечером он вернулся туда в ранний час, чтобы присутствовать на балу и ужине, где собралась вся знать и красота страны. Дамы не пожалели нарядов для такого необычного случая; и национальные, и европейские наряды были представлены во всей возможной красе. Великий Князь оказал свое обычное вежливое внимание прекрасной группе, побеседовал с несколькими; и в одиннадцать часов удалился, оставив гостей за роскошным ужином.
Рано утром 18 сентября Его Императорское Высочество распрощался с гостеприимством Нового Черкасска и, сев на лошадь, отправился в старый город. Его сопровождал граф Платов со своей свитой. Из старой столицы он должен был отправиться по воде в Ростов, оттуда через Крым в Одессу и далее в Москву, где императорская семья должна была провести зиму.
По возвращении атамана я занялся приготовлениями к своему отъезду, прося его разрешить своему секретарю немедленно приготовить письма, бумаги, паспорта и т. д., которые он так любезно обещал мне для моего дальнейшего продвижения. Его превосходительство хотел бы задержать меня дольше; и если бы я мог остаться, я бы с радостью подчинился: но я сослался на наступление сезона и, как следствие, вероятность того, что в случае промедления я буду закрыт на Кавказе. Он слишком хорошо понимал истинность этих доводов, когда увидел, что я должен ехать, чтобы поступить иначе, чем ускорить прощание с гостем; и тогда все возможности были предоставлены моим передвижениям. Я обещал генералу Левицкому отобедать у него в день моего проезда через его владения (которые находились в двенадцати верстах на моем пути) и, соответственно, отправил своих слуг и карету к генералу, чтобы остановиться там до моего прибытия. - Я намеревался следовать верхом, желая как можно дольше насладиться последним днем общения с почтенным другом, которого я едва ли надеялся увидеть снова. Мы провели вместе несколько часов. Мне хорошо запомнились его прощальные слова, и, проводив меня до дверей своего дворца, он еще раз обнял меня. Я никогда не забуду ветеранское достоинство его фигуры в тот момент; его седые волосы и изборожденные щеки, а также благосклонную улыбку, которая всегда скрашивала солдатскую простоту его облика. Я покинул его 23 сентября (по старому стилю), и нам действительно больше не суждено было встретиться. Он умер, не дождавшись половины моего персидского турне.
Прибыв в дом генерала, где я должен был обедать, я обнаружил, что любезность графа Платова опередила меня даже там. Он прибавил к моей свите подпоручика из казаков и запас всякого провианта, который мог мне понадобиться в дороге. Офицер должен был ехать вместе со мной; он должен был видеть лошадей, каюты, эскорт, словом, все, что могло способствовать моей безопасности и комфорту, пока я не достигну Тифлиса, конца русской юрисдикции и влияния Донского. Самая опасная часть моего путешествия между Черкаском и персидской столицей, вероятно, была та, которую я тогда начинал, так много мародерских племен все еще оставалось непокоренными у горных перевалов. Мы отправились в путь вскоре после обеда и перешли Аксай по небольшому деревянному мосту. Далее путь лежал через равнину и привел меня к древней столице, Старому Черкасску, как раз к вечеру. Дома здесь далеко не азиатского вида, как представляют их некоторые путешественники, и даже не имеют плоских крыш; кроме собора, который представляет собой благородное сооружение, в городе мало что могло бы придать ему даже атмосферу ушедшего величия. Примерно в трех верстах от этого места мы пересекли Дон по жалкому мосту из шатающихся балок. Он был едва ли не худшим по протяженности, ветхим и дряхлым, и настолько опасным с обоих концов из-за запустения, что мы не могли продвинуться ни на шаг без риска для жизни. Темнота в тот час, когда мы приехали, делала переход еще более опасным, и, прежде чем мы его преодолели, мне пришлось призвать на помощь пару крепких волов, чтобы затащить карету на подъем из гнилых и плохо сделанных досок, соединявших мост с берегом, к которому мы приближались. Две мои лошади при этом упали, а одна едва избежала утопления. Выбравшись на берег, сквозь ночной мрак я обнаружил, что мы снова находимся в обширной степи, окруженной бесчисленным множеством курганов.
Оригинал:
Источник: Travels in Georgia, Persia, Armenia, Ancient Babylonia, during the years 1817, 181S; 1819, and 1820. By Sir Robert Ker Porter. With numerous engravings of portraits, costumes, antiquities, & In two volumes. Vol. I. London: Printed for Longman, Hurst, Rees, Orme, and Brown, Paternoster-row. 1821.
During a short halt, at a village in the neighbourhood, my attention was caught by a couple of strange-looking figures sculptured in a sort of white hard stone. Their execution might reach to about the same degree of proficiency in the art as that which marked the idols brought by some of our navigators from the Sandwich isles; but the forms of these were sufficiently intelligible to declare them man and woman. Their heads were of an enormous size; the lower part of their persons disproportionately short. The male figure wore a kind of pointed cap; the female one of a similar taste, with the addition of two projections behind her ears. She had also a petticoat; but whether the rest of her person were vested with a close garment, I could not make out; I only saw that her forms were pretty decidedly delineated. The man was wholly clothed, having, besides an undercoat similar to the woman’s, Ilie indication of a robe hanging from his shoulders, and fastened to his breast by two large buckles. From beneath the garments of both, something projected more resembling stumps than feet. I at first supposed the figures were kneeling, but, on closer examination, found that they stood erect. From the sole of their feet to the tops of their heads, they measured about four feet and a half. People at the post-house told me such figures are frequently discovered in various parts of the Steppe, when turning up the ground. The male figure had something like a book in his hand; a very unlikely appendage to a statue of those parts, and of its probable age.
Journeying onward, still on the Steppe, I saw little, as usual, to vary the road, though it now lay through the country of the Cossacks. The post-houses presented only male inhabitants; generally a father and his sons, who, being merely on a round of similar duty for a certain period, contentedly await, at each post, the time of being relieved; after which they return to the bosoms of their families, in some one of those clusters of cottages, denominated Stanitzas, which are occasionally seen on the banks of the Don, or the Axai. So much for the inhabitants of these wastes, barren alike of human life, and the vegetable kingdom ; for, travelling werst after worst, we hardly met a living creature; and the only objects which, now and then, broke the tedious level of the plain, were groups of thistles, which may with truth be called the trees of the Steppe, most of them being from six to seven feet high.
On reaching the country of the Don, the Tanais of the ancients, a very different scene presented itself. The rich peninsula, on which stands the flourishing town of Taganrock, was before me; also the vast fertile plain through which the Don flows, and by its enormous mouths discharges itself into the sea of AzofF, at its eastern extremity. This magnificent river winds through the country for more than a thousand wersts, carrying with its stream the means and the rewards of industry. In many places, however, it has become so shallow, as to be scarcely navigable, particularly where it approaches the sea of AzofF, for there the sand thrown up in its bed forms daily accumulating obstacles. In the spring, when the snow tnaws 011 the hills, the stream deepens and widens, and floods the country to a considerable extent; then the old city of Tcherkask becomes a second Venice, the inhabitants having no other way of going from house to house but in boats. The banks of the Don abound in fine timber, which is daily felled, and being thrown into the river, the stream carries it safely down to St. Demetry, where part is appropriated to naval uses, and great quantities exported to Odessa, and other ports on the Black Sea.
The road was a descent towards St. Demetry and Rostow. Part of it passed over a sandy tract; but all there was life. Droves of horned cattle, horses, hundreds of waggons, multitudes of people on foot, and on horseback, swarmed in every direction. It was the celebration of the annual fair, held under the walls of St. Demetry; and the whole adjoining country was filled with the attending throng. The tents, the moving groups, the various sounds, were full of gaiety and business. So animated a scene could not fail to impart some of its tone to a traveller who had been so long in lonesome desarts; and, with no little exhilaration at the contemplation of so much enjoyment, I drove along, amongst Cossacks, Kalmuks, Turks, Tartars, Russians, &c. all in their genuine costumes, bargaining over every variety of portable merchandize, spread out upon the ground. Oxen, horses, and cart-wheels, seemed the great objects of sale. Wood also appeared in such estimation that, besides enormous piles which in places blocked up the road, the smallest twigs were laid ready in bundles for the purchaser. The cart-wheels were of every sort and size, and, elevated into pyramids, produced a novel and not inelegant effect. In short, it was one of the most bustling and amusing scenes I ever witnessed; and the clouds of dust, raised by new comers, or the wind, by occasionally obscuring parts of the spectacle, made amends for its suffocating influence, by often increasing the picturesqueness of the landscape and its groups.
Rostow, the name of the city to which this fair is attached, is a place of considerable importance; not only from its mercantile facilities on the shores of the Don, but in consequence of its lying on the road from Moscow and the other great towns of the empire, towards the coasts of Azoff and the Black Sea. The fort of St. Demetry, which gives its title to the fair, stands on a rising ground near the field of traffic, and commands the road leading to New Tcherkask. From Rostow I had not quite a day’s journey to reach the latter city; and being impatient to shake hands, in his own land, with its illustrious Attaman, the ever-memorable Count Platoff, I rose very early in the morning to prepare form my departure.
By these matin hours of exertion, while most of the busy throng were still sleeping, I got rid of various impediments, which the experienced frequenters of the fair had cast in the way of a mere traveller; and, setting forth long before noon, about twelve the same night made my glad entry into New Tcherkask, (he new capital of the Donskoy country.
The master of the inn where I had put up, told me the Attaman was at his summer residence, about two miles from the city, on the banks of the Axai. My wish was no sooner expressed, to join him there, than the worthy Cossack supplied me with a guide and a horse; and taking our course by a pleasant road, I soon reached the palace of my friend. It is a fine building, perfectly suitable in style and appendages to the high station of its brave inhabitant. A guard of Cossacks kept the gate; others with naked swords stood at the great door of entrance; while officers in waiting, orderlies, and every other degree of princely and military state, occupied the passages and anti-rooms. On being ushered, as a stranger, intu an apartment where I was met by the Attaman’s secretary (the only person in his establishment who could speak French) I mentioned my name to him, and the good gentleman’s joyous surprise was no unpleasant token of his chief’s welcome. He told me His Excellency had, only the day before, received intimation from St. Petersburg, that I was proceeding to Persia by a route so distant from Tcherkask that he must abandon all hope of seeing me. I did not delay being conducted to the Attaman’s presence; and words cannot express the hospitable greeting of the kind old man. He embraced me, and repeatedly congratulated himself on the events, whatever they might have been, which had induced me to change my route to that of his territory. When he could spare me to.proceed, he said, he would pledge himself that I should have every facility in his power to bring me to Tiflis in safety. The police-officer of Tcherkask being in the room, was ordered to provide me suitable quarters in the town; but the Attaman’s table was to be mine, and he commanded an equipage to be placed entirely at my disposal. I urged that my stay must be short; but he would not hear of my leaving him till I had shared with him the honour of a visit he was then expecting from his Imperial Highness the Grand Duke Michael.
Anxious as I was to lose 110 time in crossing the Caucasus, I could not withstand persuasions flowing from a heart so kindly to myself, and grateful to my country. He expressed, in the most enthusiastic language, his sense of the attentions bestowed on him by all ranks of persons during his stay in England in the year 1814; he said, that, independent of private respect for individuals, he must always consider himself fortunate when circumstances brought any Englishman into the Donskoy country, to whom he might evince his gratitude. “ But, with regard to you,” he said, “ the brother-in-law of Prince Alexander Seherbatoff, he, whose brave career I have so often witnessed, and now, with his country, must ever lament its early termination ! For his sake, did I not esteem you for yourself, you should claim my amplest services.”
The venerable Attaman expatiated on a subject so dear to his heart, and to mine; but what I have quoted is sufficient to stamp its character: and, surely, an honest pride in the virtues of a relative now no more, may obtain pardon for thus recording their testimony from such a man as Count Platoff.
No monument is so precious, as that which lives in the memory of the brave and good. And never did man more richly deserve that shrine than the gallant and amiable soldier whose early fate now called tears into the eyes of the veteran. His compatriots, indeed, must fall into the tomb; but while history remembers the glories of the campaigns of IS 12, 1813, and 1814, the name of Scherbatoff can ne\ er be forgotten.
I passed the remainder of the day with my venerable host; and on my return to the city found most comfortable quarters; to which, in my absence, my carriage, serv ants, &c., had been carefully transferred. All were placed under a guard of honour, which was to hold attendance there during my stay at Tcherkask.
Next morning Count Platoff called upon me to see how his hospitable orders had been fulfilled. The hurry of spirits which followed the meeting of the day before, having now subsided with us both, I observed him more calmly; and, while in discourse, I could not but remark to myself, with foreboding regret, the difference between his present appearance, and the vigour of his frame, even so late as the year 1816, when lie was my guest at St. Petersburg. The destroying effects of the campaign of 1812, were now too apparent in his countenance and figure; but his mind continued unimpaired, and each succeeding hour I passed in his society increased my veneration for its powers. He took me to dine with him at his house in Tcherkask, whither he was going to inspect the preparations he had ordered for welcoming his Imperial Highness.
The hour of dinner, in this country, is generally two o’clock; but Count Platoff always dined at five, or sometimes a little later. The manner of serving the repast, differs in nothing from the style at Moscow, excepting that more wine is drank. The wines most in use, came from the Greek islands; yet his excellency boasts his own red and white champaigne of the Don, which, when old, are hardly-inferior to the wines of that name in France. I drank at the Attaman’s table another sort of red wine as excellent as any from Bourdeaux. It is made by a family of Germans, whom his excellency brought from the Rhine. And, from these specimens, I have little doubt that were the like culture of the grape, and similar treatment of the juice when pressed from the fruit, pursued throughout the country, the Donskoy vineyards would produce wines, that might rival, not only those of Greece, but of France and Germany.
Game is abundant here, and of the most delicious sort; particularly bustards, pheasants, partridges, &c., &c. Fish too, is in equal plenty; and, as a luxury, sturgeon holds an eminent place. Indeed good cheer of all kinds is procured at a very moderate expense ; and, if I may be allowed to judge, by the liberal examples I saw, the bounties of Nature are neither neglected, nor churlishly appropriated, by the natives of the Don.
The windows of the house in which I lodged, overlook an extensive and beautiful plain, through which flow the waters of the Don and the Axai, and a variety of minor streams. From hence, I could just distinguish the lofty spires of Old Tcherkask, and a black line of forest, stretching along the horizon.
The new city owes its existence to Count Platoff, the present truly glorious Attaman, who laid its foundation-stone about ten years ago. A 11 Europe has heard of him as a hero; but we must visit his country to know him as he is, — the father of his people, as well as their general. He fixed the site of his new citj on high ground, that it might escape the immediate inconvenience of the old inundations during the spring. The progress in building has been so great, that even in the city’s present infant state, it covers nearly four miles of ground. A natural ravine runs almost completely round it, beginning and terminating to the south-east; which side of the town rests on the acclivity of a hill, abruptly sloping to the great plain. Many of the rich, and military in high rank, ha\e already built themselves splendid houses ; and this passion for architectural magnificence is daily emulated by other persons of the same stations in society. Two lofty gates, in the style of triumphal arches, (though not quite in the old Roman taste,) mark the entrances of the city from the Moscow and Rostow roads. An Italian artist was the architect of these structures. He is at present employed on more important works; the grand cathedral, and a palace for the Attaman. The former is to be of hewn stone, and has already risen considerably above the foundations. On walking through the town, and calculating the magnitude and number of buildings, astonishment equals admiration, when we recollect that for more than four years out of ten employed in their erection, three parts of the population were absent from the country, defending the empire. The streets are wide and long. In the centre of the town a superb structure of stone, like the Gastonadvor (or place of shops) in St. Petersburg, is to be raised. In the meanwhile, a temporary building of wood supplies its place. The houses of tradesmen and humbler order of Cossacks are all constructed of timber, on stone foundations from three to four feet high. They are clean, to nicety, both within and without, equalling the Hollander’s habitation in every species of domestic order. Such exactness is the more striking to a traveller coming from Russia, where punctilios of that sort are little thought of in the smaller towns and villages.
Amongst other judicious measures, Count Platoff has instituted a school for the education of the youth of Tcherkask, in which every branch of useful knowledge is taught by well-qualified and well- salaried masters. The establishment has not yet increased its inmates, equal to the population of the city; thirty-six boys being all the present number of its students. But this warlike people, surrounded by hostile tribes, may be excused for not yet fully appreciating the advantages of a system wholly directed to the mind, and must therefore appear connected with objects of peace alone. Simple in their wants, and simple in their views, to preserve, themselves in possession of their little circle of family comfort, they think not of the embellishments of life, nor of the refinements of learning; but turn the whole force of their talents to the formation and the good management of arms. The pike, the weapon of his ancestors and himself, like the eagle of the ancient Roman, is regarded by the brave Cossack as a sort of tutelary deity; having the power to preserve, or to gain and to maintain the land he inhabits. But as European civilisation spreads around him, emulation for literature and the arts, will awaken with their evident use ; and the ardent and active nature o f the native of the Don, will be found not to fall behind any other people in clear perception, and well exercised talents.
The name Cossack, or Kassack, has been variously derived. Some deduce it from a similar word in the Tartar language, meaning an armed man. Others go farther eastward for a root, and make it a robber. But both senses will suit the Cossack; the original mode of warfare with these armed men being that of robbery, or plundering their enemies. Indeed, such predatory ways and means seem common with all half-civilised nations who border on each other; and even our own country showed similar habits not many generations back, as the old ballad ot Chevy Chace bears ample testimony.
The real term of military service, with these hereditary warriors of the Don, ceases only with their lives or their capability, that is, in actual war ; but, in times of peace, four years is the regular period of duty with a regiment. These men are then relieved by others, who serve, and are relieved in their turn. From the military establishment being on so enlarged a scale, this rotation comes much sooner round than it did formerly; and this still throws to a further distance, the formation of those dispositions which incline a man to cultivate the quiet arts. Twenty-five years is the nominal extent of a Cossack’s military service; but the martial spirit, and custom, make every man a soldier, when war either approaches his country, or requires his arm to keep it at a distance. A Cossack finds his own arms, clothing, and horse. When on service, the Emperor allows each man one cavalry ration, and double for his horse. Should the animal be killed in the field, money is given to purchase another. When at home, this man either carries on some business, in one or other of the two cities of Tcherkask, 01* lie possesses a cottage and spot of ground in the country, well stocked ; on the produce of which he supports his family, cultivating the soil during the summer months, and returning into the village, or stanitza, for the winter season. The lower classes, who inhabit the New and Old Tcherkask, are mostly shopkeepers, traders, and . fishermen. However, neither these useful occupations, nor their wealth, (did they wish to use it for purchasing themselves off,) could exempt them from performing any part of their regular return of military duty. During the campaign of 1812, and for nearly four years afterwards, almost all the population capable of bearing arms, were called forth; and I am credibly informed, about fifty thousand may be computed to have fallen in that space of time. The quota of force which this branch of the Cossack nation furnishes to Russia, for European and Asiatic service, amounts to eighty regiments, each regiment numbering from five to six hundred men. That of the Attaman, which is the elite of the country, is calculated at twelve hundred men. They have also an excellent corps of horse-artillery ; the uniform of this corps is green ; and they have been added to the nation within these ten years. The Cossack uniform, in general, is too well known to make a description needful here. Blue is the national colour ; and, wherever variety in the regimentals has been sought, red seems the change usually adopted. The regiment, or guard, formed by Count Platoff' wore some peculiarities ; namely, a light blue stripe down their trowsers, with the bag of their cap, their sash, sleeves, cape, and epaulets, of the same colour.
A regiment, called the Cossacks of the Guard, are always stationed in St. Petersburg. They consist of the tallest and best made young men in the country; and certainly, with Platoff’s own corps included, may be styled the chosen of the nation.
The men of the Don are, mostly well-favoured ; being robust, fair, and handsome. This happy exterior is a type of their hearts; hospitable, brave, honourable, and scrupulously religious. Several of the higher ranks have sent their sons to Moscow, or St. Petersburgh for education; but it is to be hoped, the public school, established by the brave and pious father of the city, not merely for high or low, but for all ranks, will in the course of time give every advantage at home, to so much excellent natural material.
The Cossack women seem far inferior to the men in mental ability; and the comparison, in personal endowments, fails with the ladies also. Meet them in numbers, and the aggregate is certainly plain ; though it must be admitted, there are some very lovely exceptions. The usual female appearance is short stature, faces of strong Tartar feature, with eyes, however, almost invariably large and dark. The style of dress is decidedly fashioned from the east. A sort of chemisette (or small shift) of coloured linen, buttoned round the neck, and with sleeves to the wrist. A pair of trowsers, of a similar stuff, are covered by a silk caftan, reaching as low as the ancles. This upper garment is fastened, from the neck to the bottom of the waist, with buttons of small pearls, in form and w orkmanship like those in gold or silver from the Brazils. The waist is bound with a girdle, also ornamented with pearls, and frequently clasped by a diamond buckle. The heads of married ladies are adorned with, literally; a silken night>cap, which is wrapped about with a gaily coloured handkerchief, in the form of a fillet. Tlie unmarried (like the damsels in Russia of the lower class) wear the hair in a long plait down their backs ; but with this difference from the Russian girl, — instead of a bunch of ribbons at the termination of the plait, the handkerchief, with which the head is bound, twists round the braid nearly to its end, something in the manner of the Corsican caps.
Count Platoff, in his wish to bring the manners of Western Europe with its arts and sciences to the banks of the almost Asiatic Don, is even desirous that the ladies of the Cossack noblesse (if I may use that term) should adopt the thorough European dress. So far he has gained his point, that numbers o f their children wear it; and on high festival days, the silken night-cap and fillet-kerchief of the maturer personages, receives, what they think, the British decoration of an artificial flower; or, perhaps, takes the bolder turn of a Parisian turban. As the innovation has begun, it may be regretted it did not commence at a different part of the figure, the bosom and waist; and had it stopped there, the change would have been sufficient. The adoption of the French corset, by preserving the shape in its due proportions, would have effected every thing, (if elegance and simplicity be the object of fashion,) to show a fine form to the best advantage, in its truly becoming national costume.
During my stay in this country I visited General Leveshky at his seat, as we would call it in England; and the reputation of its picturesque beauties fell far short of the reality. It is situated about five miles on the road towards Old Tcherkask, on a slope of the long line of high ground which borders the north-western extremity of the great plain, and thence runs forward towards St. Demetry, and the shore of the Azoff Sea. The view from the house is as noble as it is extensive. On the left, New Tcherkask presents itself on an elevated site, overlooking the whole country.
The eye then sweeps along the horizon without interruption till it meets the minarets of the old city, and the glittering meanders of the Don, the Axai, and another smaller river, called the Koraitch, which intersect the green and luxuriant plain in a thousand different directions. Thickets of wood at various distances, surrounding single spires, mark the stanitzas or humbler towns of the Cossacks. The main road from New Tcherkask to the ancient city, lies along the foot of the height, on the brow of which stands the residence of General Leveshky. The path is rendered delightful by groups of trees, giving refreshment as well as shade, most of them bearing excellent fruit. In this part of the plain, the wealthy of I he new city generally erect their villas. The Axai flows close to the road ; a beautiful companion ; but it has not the advantage of being navigable. A plan is in consultation to increase its waters, by means of canals. Indeed it was once projected to unite the Don with this river; but, on examination, the level of the Axai was found too high for the intended
junction. Count Platoff, and those in authority with him, are particularly anxious to accomplish some mode of rendering the latter river capable of transporting merchandize; its present comparatively useless state being the chief reason why so many opulent and industrious families still remain amongst the unwholesome damps of the old capital. The Axai once navigable, New Tcherkask, flourishing and salubrious, must soon leave its ancient name-sake without inhabitant.
In the morning of September the fifteenth (O. S.), an avant courier announced the approach of His Imperial Highness the Grand Duke Michael. He was to arrive the next day. The whole town was instantly in motion. Nothing was to be seen at dawn but men and horses running to and fro, squadrons of artillery moving out in every direction ; the whole having more the air of a place preparing to repulse an enemy, than a city opening its gates to receive a highly honoured prince. But thus one dominant colour casts its own hue over all others: the people of the Don are a nation of warriors ; and every man was under arms. The Attaman’s regiment, the elite of the country, was posted about three miles on the Moscow road. Parties of dismounted Cossacks lined this road on each side, closing upon the gate of the city, where a splendid tent was pitched. It contained Count Platoff, and all the general officers in attendance, ready to greet the illustrious visitor. Twelve pieces of cannon were planted on a height directly over the ground, which commanded a view to the very horizon. The whole face of the hill, down to the tent or pavilion, presented various groups, consisting of natives, Tartars, Kalmucks, and Russians ; while the plain itself was covered with a vast concourse of people of all ages, sexes, conditions, and nations, on foot, in carriages, in waggons, on horseback, &c. Every countenance beamed with animation; and there only wanted the appearance of the expected guest to give voice to their impatient enthusiasm. The suspense of the anxious multitude continued from hour to hour. The evening began to close in ; the sun gradually dropt behind the horizon, and it became nearly dusk. Disappointment was drawing its shades also over every face, when at last, by a distant and scarcely perceptible cloud of dust, the approach of their prince was descried. It was instantly announced by a discharge of cannon. A universal shout echoed the welcome news; and, in the midst of the eager throng, pressing towards the immediate point of sight, His Imperial Highness reached the gate. The Attaman was ready, with his officers, to hail the brother of their sovereign; and this was done with the customary testimonies of loyalty and welcome, bread and salt; which they presented to him on a magnificent salver of gold.
This ancient form was accompanied with a speech by Platoff, brief, but worthy himself and the prince to whom he addressed it. The Grand Duke’s reply was in the same noble spirit; and then, mounting his horse, surrounded by the Count and his suite, and followed by the acclamations of the people, his Imperial Highness proceeded to the great church of the city. During divine service the whole town was illuminated; and nearly ten thousand earthen lamps, blazing with lights, tracked the way that was to lead the illustrious guest to the residence prepared for him Ranks of Cossacks lined the streets; and, nearer the gate of the imperial lodging, officers and under-officers were stationed, bearing the different standards which the sovereigns of the empire had, on arious occasions, presented to the Donskoy nation. Amongst other objects which were more than pageantry, the silver mace of office attached to the authority of Attaman, was carried in the procession; also a massive silver chest, containing the archives, supported by four men. But it might be tedious to describe every particular to which the occasion gave peculiar interest. About eight o’clock in the evening, the ceremony terminated.
Next day, at an early hour, Count Platoff sent an aide-decamp, to request i would join him in paying his morning duty to the Grand Duke. About nine o’clock, I accompanied him to the residence, and found a numerous assemblage, field-officers and other persons, waiting in the saloon, to be introduced by their Attaman. The whole party were soon in the presence of his Imperial Highness. More heart than form prevailed in the ceremony ; being performed on one side, by a veteran hero unused to court etiquette, presenting a people simple as brave; and accepted on the other, by a prince whose well-known family characteristic is urbanity of manners, grounded on graciousness of principle. To speak thus of royal personages, is generally, and, I must say, often unfairly imputed to flattery. But if a man be unsuspected while speaking disparagingly of the great, why is he to be doubted when he brings forward a different testimony ? — A whole people are allowed to thank Heaven for a good king; but if an individual raise his voice with the same sentiment, perhaps just before or after the general clamour, he is treated with derision as a slave and sycophant. It is strange that these persons do not find out that a party, a populace, may be flattered as well as a prince ; and that he alone is base who fears to utter the truth, whether it be good or bad, of high or low. The greatest power does not always dwell with the greatest rank.
His Imperial Highness spoke of his intended tour the ensuing summer, through Germany, Italy, France, and England; and in terms so gratifying to an Englishman, that I could not but join in the wish with which he honoured me ; that I could be in England at that time, to enjoy the impression of its institutions &c., on a mind so capable of appreciating their value.
After attending divine service in the great church, and visiting the different establishments of the city, all which he contemplated with declared approbation of their utility and progress; the prince proceeded to a part of the plain about two miles distant from the town, and followed by a numerous cavalcade, reviewed the troops. The field consisted of the artillery, the regiment of Platoff, and another fine body of Cossacks, which manoeuvred in their desultory, but very effective mode of warfare. A Kalmouk band, chiefly composed of variously discordant trumpets, kettle-drums, and a huge tambourin, played all the while such inharmonious music, and with so tremendous a noise, that I can only compare it to the roaring of elephants under the goad of merciless keepers. Savage sounds are certainly more in character with the clash of arms, than more civilised strains; and here the effect was manifest. The spirit and dexterity of the troops showed again, in shadow, what they had so substantially proved during the campaign of 1812, — their military powers and energy.
After the review, (about three o’clock,) a magnificent dinner, consisting of every delicacy in food and wines, was served at the Attaman’s residence in the city, for the refreshment of his Imperial Highness. In the evening the latter returned to it at an early hour, to be present at a ball and supper, where all the rank and beauty of the country were assembled. The ladies had taken 110 small pains to array themselves for so extraordinary an occasion ; and both the national and the European modes of dress were displayed to every possible advantage. The Grand Duke paid his usual polite attentions to the fair group, polonaised with several; and at eleven o’clock retired; leaving the party at a sumptuous supper.
Early in the morning of September the 18th, his Imperial Highness bade adieu to the hospitalities of New Tcherkask, and, mounting his horse, proceeded to the old city. Count Platoff, with his suite, attended him. From the old capital he was to go by water to Rostow ; thence, via the Crimea, to Odessa; and so on, to Moscow, where the Imperial family were to pass the winter.
The scene of bustle being over, on ihe Attaman’s return I made preparations for my own departure, requesting him to allow his secretary to get ready immediately the letters, papers, passports, &c., which he was so kind as to promise me, for my future progress. His Excellency would have detained me longer; and could I have staid, I should have been glad to comply: but I urged the advance of the season, and consequent probability should I delay, of being closed up in the Caucasus. He was too well aware of the truth of these arguments, when once he saw I must proceed, to do otherwise than speed the parting guest; and every facility was then given to my movements. I had promised General Leveshky to dine with him the day o f my passing through his domains, (which were twelve wersts onward in my way ;) and accordingly I dispatched my servants and carriage to the general’s, to halt there till my arrival. • I meant to follow on horseback; wishing to give as much time as I could to my last day’s enjoyment of the venerable friend I dared hardly hope to see again. We passed several hours together. The terms are dear to memory in which he bade me farewell; and, attending me to the door of his palace, he once more embraced me. I shall never forget the veteran dignity of his figure at that moment ; his grey hairs and furrowed cheek, and the benign smile, which at all times brightened the soldier-like simplicity of his aspect. I left him on the 23d of September (O. S.), and we were, indeed, never to meet again. He died before I had half performed my Persian tour.
On arriving at the house of the general, where I was to dine,' I found that the kindness of Count Platoff had preceded me even there. He had added to my suite a subaltern officer of Cossacks, and a store of every sort of provision I could require on the road. The officer was to travel with m e; to see horses, quarters, escorts, in short every thing provided, that could administer to my safety and comfort, till I should reach Tiflis, the termination of the Russian jurisdiction, and of the Donskoy influence. The most dangerous part of my journey between Tcherkask and the Persian capital, probably was that which I was then commencing, so many marauding tribes still continuing unsubdued, near the mountain passes. We set forth soon after dinner, and crossed the Axai over a small wooden bridge. The road then lay through the plain, bringing me to the ancient capital, Old Tcherkask, just as the evening closed. So far from its having the Asiatic appearance some travellers represent, the houses are not even flat-roofed ; and, besides the cathedral, which is a noble structure, there seemed little else in the town to give it an air even of departed grandeur. About three wersts from thence, we crossed the Don on a wretched bridge of loose beams. It was nearly a worst in length, crazy and old, and so dangerous at both ends, from neglect, we could not advance a step without peril of our lives. The darkness of the hour when we arrived rendered the passage more hazardous ; and, before we got quite over, I was obliged to call in the assistance of a couple of sturdy oxen, to drag the carriage up the ascent, of rotten and ill-constructed planks which united the bridge to the bank we were approaching. Two of my horses had fallen in the attempt, and one narrowly escaped drowning. On gaining the shore, through the gloom of the night I discovered that we were again on an extensive steppe, and surrounded with innumerable tumuli.
Убедительная просьба ссылаться на автора данного материала при заимствовании и цитировании.
Подписывайтесь на мой канал в Дзене и в Телеграмме