Когда твою помощь не ценят — не нужно её оказывать.
Включаю магнитолу, и на весь салон орёт песня «Dramma — Ништяк», заглушая все мысли. Уже примерно полтора часа я нарезал круги по городу, игнорируя звонки от парней и сообщения в чате, предпочитая побыть в одиночестве. После того, как Лёха скинул мне в ВК песню «Kamazz — На колени поставлю» с припиской, что это я должен проделать с Полиной, я чуть не стёр его ржущую рожу в порошок, но он успокоился только после того, как я пригрозил открыть парням его настоящую натуру — ту, где он серьёзный, хозяйственный и адекватнее нас всех вместе взятых.
Не говорить же ему, что даже это не исправит Полину, хотя мне казалось, что она начала таять и скидывать свою маску бездушной стервы. В общем, все те полторы недели, что она скрывалась от меня, я беспросветно бухал, не ночевал дома и забросил учёбу. Родители были в шоке и не могли понять, что со мной происходит, а мне было слишком похер, чтобы заморачиваться на объяснения. Парни тоже не понимали, в чём дело, и пытались меня контролировать или как-то удержать, да только нихрена у них не выходило. Я потерялся в пьяном угаре после того, как в одном из ночных клубов увидел неоновую вывеску над баром «Я возьму всё вино на себя». И я решил «А почему бы, собственно, и нет?», правда, до вина дело так и не дошло: в ход шли напитки с градусом куда выше винного. Но кальвадос я пил только один вечер, потому что когда под ним услышал ремикс на песню Сати Казановой и Doni — откуда я их вообще знаю?! — «Я украду» и разревелся как девчонка, стало понятно, что кальвадос мне больше друг. Хотя с ромом была та же херня, и я решил, что с выпивкой пора заканчивать, пока меня не потянуло сменить ориентацию.
Парни упорно отказывались бухать вместе со мной; пару раз у нас даже были нешуточные стычки, доходившие почти до рукоприкладства — ладно хоть у Макса хватило способности не терять головы, иначе не знаю, чем бы всё это закончилось. Такое, конечно, и раньше случалось — мы частенько били друг другу морды в двух последних классах старшей школы — но тогда мы были просто подростками, в которых бурлил тестостерон, а сейчас большинство из нас обзавелись семьями и набрались ума, и из-за этого вся эта ситуация казалась ещё хуже. Я «отбивался от стаи», если цитировать Шастинского, и «вёл себя как полный мудак» по словам Егора. Я не мог спорить ни с тем, ни с другим, потому что даже в пьяном угаре отдавал себе отчёт в том, что они совершенно правы. Но стоило мне услышать песни вроде «Элджей — Я хочу тебя на 360» или «Jah Khalib — Твой вид сзади», как у меня рвало крышу, потому что я идентифицировал подобную музыку с Полиной. Я вспомнил свою «молодость» и частенько кочевал по крышам ночью, словно самоубийца, или гонял на высоких скоростяхЯ думаю, в жизни каждого человека наступает такой момент, когда он сдаётся и отказывается от того, за что боролся, по той простой причине, что любому терпению приходит конец. Я давно должен был оставить Молчанову в покое, но понял это только сейчас, когда она перестала даже из дома выходить; она не брала телефон, который я обрывал ей по сто раз на дню, а после и вовсе отключила его. Каждый вечер, когда я приезжал в её двор, то видел её силуэт в окне; готов поклясться, что она видела меня каждый раз, но игнорила моё присутствие и звонки в домофон. Если человек не хочет, чтобы его спасали — даже от себя самого — то нахрен надо стараться, чтобы в один прекрасный день быть посланным далеко и надолго. по нашей старой трассе, но только под хорошей дозой адреналина мне становилось легче.
Вот и сейчас я направлялся в сторону той заброшенной дороги, когда снова зазвонил телефон. Не знаю, почему именно в этот раз я решил снять трубку.
— Чего тебе? — бурчу Лёхе, который на моё недовольство только фыркает.
— Дуй домой, я уже полчаса под твоим подъездом торчу.
— Что-то случилось?
— Поговорить надо — срочно.
Подробности получить не успеваю, потому что Шастинский бросает трубку, но тон его голоса мне почему-то не нравится до такой степени, что вдоль позвоночника ползут ледяные мурашки.
Как в ужастике, чесслово.
О том, что что-то случилось, я понял уже на подъезде к дому — потому что в моём дворе был не только Лёха, но и Кир, Макс и Егор. Мои брови ползут куда-то к затылку, когда я замечаю совершенно затравленный взгляд Романова.
Какого хера вообще происходит?
В мою квартиру мы поднимаемся совершенно молча — даже Шастинский молчит, как воды в рот набрал — и это только усугубляет ситуацию.
Значит, дела хуже некуда.
И, судя по тому, что именно Романов опущен ниже некуда — проблемы именно у него.
Дома зажигаю свет во всех комнатах — с ним как-то не так мрачно, что ли — и без слов вытаскиваю из холодильника пять бутылок пива. Романов осушает половину, прежде чем начать говорить.
— Никита умер.
Два слова, от которых мои внутренности скрутило в тугой узел, потому что старший брат Кира хоть и был засранцем, всё же он тоже человек, да к тому же член семьи моего лучшего друга. Такое кого хочешь подкосит.
— Что случилось? — хрипло спрашиваю, потому что голос внезапно пропал.
— Передозировка, — выдыхает Кир, и я замечаю слёзы на его ресницах. — Врачи говорят, что он сам…
— Самоубийство? — округляет глаза Ёжик.
Романов кивает и опускает голову.
— Это ведь ещё не всё, да? — щурится Макс.
Кир качает головой.
— Сегодня я получил от него письмо — его доставили уже после того, как он… — Романов вскакивает на ноги, потому что нервы — штука серьёзная. — Я знаю, почему он сделал всё то, что сделал.
Вот это новости.
* * *
Кир вытаскивает из заднего кармана смятый листок бумаги, исписанный неровными буквами — хотя, помнится, у Никиты всегда был каллиграфический почерк — и протягивает его мне. Некоторые строчки перечёрканы — видимо, Ник не знал, с чего начать и как донести до брата истину, но у меня при виде этого клочка бумаги в горле встал ком.
А когда я начал вчитываться в содержимое — и вовсе лишился дара речи.
— Это всё ради меня, — глухо роняет Кир, приковывая к себе четыре пары глаз, и вытирает ладонью слёзы, которые уже бесконтрольно текут по его щекам.
Таким я его видел впервые.
— Не понял, — хмурится Лёха. — В каком это смысле ради тебя? Он тебя чуть не подставил, меня на наркоту подсадил и Максу столько проблем доставил, и, по-твоему, это как-то улучшило нашу жизнь?
— Да у него не было выбора! — пылит Кир и тут же берёт себя в руки. — Читай вслух, Костян.
Охренеть, я ещё и в роли оратора… Тут про себя читать язык узлом завязался, а уж для всех…
— «Привет, братишка!
Не уверен, что ты станешь это читать, но я всё-таки рискну и буду надеяться, что тебе хватит здравого смысла не пускать на ветер мою попытку хоть как-то загладить свою вину перед тобой, твоими друзьями и нашими родителями. Пусть это покажется тебе не искренним, но я действительно сожалею о том, что сделал, хоть всё это и было лишь для того, чтобы защитить тебя. Знаю, что я сам виноват во всех своих бедах, потому что никто не принуждал меня участвовать в этих грязных делишках, связанных с наркотиками, но мне показалось, что это лёгкие деньги, да и если бы не я — кто-то другой продавал бы их. В общем, я оправдывал себя, как мог, до тех пор, пока Черский не предложил втянуть во всё это дело и тебя. Я послал его далеко и надолго, потому что я сам уже вряд ли смог бы вылезти из этой грязи, а у тебя ещё вся жизнь была впереди… Короче, я был согласен на всё, лишь бы не впутывать тебя в это — даже заменить тебя одним из твоих лучших друзей. Надо отдать Лёхе должное — парень не прельстился на кэш и затолкал мне моё предложение по самые гланды, вот только я уже не мог включить обратку; здесь ведь было только два варианта, и первый я не рассматривал ни под каким углом — твои безопасность и непричастность были и остаются для меня на первом месте. Твой друг отказался быть моим «коллегой», но я перед ним уже спалился и поэтому попытался «заткнуть», накачав наркотой: не хотел, чтобы кто-то знал, как именно я зарабатывал на жизнь, но, видимо, дозы не хватило — хотя теперь я рад, что так вышло. А Черский всё не успокаивался — нашёл моё слабое место и решил давить на него, пока я не сломаюсь, так что уже через месяц мы с подельниками чистили дом твоего второго друга — опять же, чтобы ты оставался непричастен. И свою долю акций родительской компании я тогда передал Черскому по той же причине — говорю же, не мог допустить, чтобы ты повторял мою судьбу. Я бы, может, и дальше плясал под дудку этой мрази, но видеть в твоих глаза такое глубокое разочарование — это словно добровольно подставлять сердце под тупой нож. В общем, после передачи акций я пригрозил Черскому, что пойду к ментам и сдам его с потрохами, но эта сволочь и здесь меня опередила: он, а не я, накатал заяву от моего имени, где указал тебя посредником. Я был как никогда счастлив, когда узнал, что ты сутками гнул спину в родительской фирме, хотя радоваться здесь было нечему. Как бы я ни пытался тебя защитить, тебе всё равно досталось, но ты, по крайней мере, отделался малой кровью, так что всё было не зря.
Продолжение следует…
Контент взят из интернета
Автор книги Рейн Карина