Авив Шарон никогда не забудет, как пахнет утро перед боем. Это был запах горячего песка, смешанного с маслом от танковых гусениц, и легкий привкус металла на языке. Он стоял в тени полугусеничного бронетранспортера, поправляя ремень Uzi, и думал о том, как странно, что война начинается в такой обычный день. Солнце только поднималось над горизонтом, окрашивая песок в золотистые тона, будто пустыня сама готовилась к битве.
— Шарон! — крикнул сержант Давид, высовываясь из люка танка. — Ты с нами или мечтаешь?
— Мечтаю, — улыбнулся Авив, но в голосе дрожала неуверенность.
Он был новичком. Всего две недели назад он прощался с матерью и сестрой в кибуце, обещая вернуться до конца лета. Лея, его младшая сестра, сунула ему в руку камушек с берега Тивериадского озера.
— Чтобы ты не забыл, где твой дом, — сказала она, и Авив рассмеялся, но камень положил в карман.
Теперь он лежал там, тяжелый и холодный, напоминая о том, что где-то есть мир, где не стреляют.
— Вперед! — раздалась команда.
Танки двинулись, поднимая тучи пыли. Авив сидел в бронетранспортере, сжимая Uzi так крепко, что пальцы побелели. Его сосед, Йоси, шутил:
— Расслабься, новичок. Египтяне, говорят, бегут при первом выстреле.
Но Авив не мог расслабиться. Он слышал, как бьется его сердце, и думал о том, что никогда раньше не стрелял в человека.
Первые выстрелы раздались внезапно. Египетские танки открыли огонь из-за дюн. Авив почувствовал, как бронетранспортер дернулся, и его чуть не перевернуло.
— Выходим! — закричал кто-то.
Он выпрыгнул в песок, который тут же начал взрываться от пуль. Вокруг кричали, стреляли, горели машины. Авив побежал, не зная куда, пока не увидел египетского солдата. Тот был совсем близко, метров двадцать, и целился прямо в него.
Время замедлилось. Авив увидел лицо врага — молодое, испуганное, с каплями пота на лбу. Он поднял Uzi, но пальцы не слушались.
— Стреляй! — заорал Йоси, но Авив не мог.
Египтянин выстрелил первым. Пуля пролетела в сантиметре от головы Авива, и что-то в нем щелкнуло. Он нажал на спусковой крючок. Очередь. Египтянин упал.
Авив стоял, дрожа, пока Йоси не схватил его за плечо.
— Ты жив? — спросил он.
Авив кивнул, но не мог говорить. Он смотрел на тело египтянина и думал о том, что у того, наверное, тоже есть мать и сестра.
— Это война, — сказал Йоси, как будто читая его мысли. — Ты или он.
Авив кивнул снова, но внутри что-то сломалось. Он достал камень из кармана, сжал его в кулаке и пошел за остальными.
Теперь, лежа на Голанских высотах, он снова чувствовал тот камень в кармане. Он не смог дописать письмо, но знал, что Лея поймет. Война — это не только победы.
Это еще и те, кто остался на поле боя, чтобы другие могли вернуться домой.
«Десятый день Сивана»
Шесть дней. Шесть дней, как время сжалось в кулак, выжимая из каждого часа кровь и порох. Авив Шарон прижался спиной к холодной броне танка «Паттон», пытаясь поймать глоток воздуха, не пропитанного гарью. Голанские высоты, эти черные базальтовые скалы, теперь были изрыты воронками, как лицо старика, изборожденное морщинами. В кармане гимнастерки лежало письмо — недописанное, датированное 5 июня. «Мама, мы близки к победе…» — строчки расплылись от пота.
— Авив! — голос сержанта Давида прорвался сквозь грохот артиллерии. — Сирийцы контратакуют у хребта! Надо занять позиции!
Они бежали по склону, ноги вязли в пепле от сгоревших оливковых рощ. Шесть дней назад Авив еще смеялся, слушая по радио песни Ум Кульсум — египтяне не успели сменить частоту. Теперь он знал, что война пахнет не порохом, а горелой кожей.
— Танки! — кто-то закричал.
Снизу, из долины, выползали стальные тени — сирийские Т-54. Авив вжался в окоп, сжимая Uzi. Его пальцы вспомнили первый бой: как дрожали, когда он стрелял в египетского солдата, такого же юного, с таким же письмом в кармане. Теперь дрожи не было. Только холод.
— Гранатомет! — Давид швырнул ему «Базуку».
Секунда на прицел. Выдох. Ракета вырвалась с ревом, пронзив башню Т-54. Взрыв ослепил, но Авив уже видел другое: синеву Тивериадского озера, куда обещал свозить младшую сестру Лею после войны.
— Отходим! — крикнул Давид, но голос его перекрыл свист мины.
Авив толкнул сержанта в укрытие, сам не успел. Осколки впились в грудь, будто кто-то вырвал из него все письма, все обещания. Он упал на спину, небо над Голанами было неестественно синим, как акварель в альбоме Леи.
— Держись! — Давид рвал бинты, но кровь сочилась сквозь пальцы.
— Передай… письмо… — Авив попытался улыбнуться. Мама всегда говорила, что его улыбка похожа на рассвет.
Он не услышал, как замолчали пушки в 18:30. Не узнал, что война закончилась через два часа после его смерти. В кармане у Давида лежало изрезанное осколками письмо, так и осталось недописанным.
Через месяц Лея опустила конверт в почтовый ящик кибуца. На марке — дата: 11 июня 1967. Письмо вернулось с пометкой «Адресат недоступен». Но мама Авива хранила его в шкатулке, где лежали медали. Там, между строк, жил ее мальчик, остановивший войну на пороге седьмого дня...