Второй доклад
Дорнах, 3 Апреля 1921 года.
Сначала я подчеркнуто замечу, что этот сегодняшний доклад не принадлежит к ряду мероприятий курса, а в определенной связи должен заключать вчерашние выводы. Вчера мы занимались взиранием на особенное образование исторического развития человечества, происходившее в середине и во второй половине 19 столетия, на импульс развития материализма. Я сказал, что наш взор должен быть направлен при этих рассмотрениях не столько на материализм в общем, который ведь снова требует других точек зрения, а в большей мере на теоретический материализм, как мировоззрение.
И я обратил ваше внимание на то, что ведь необходимо вступать в отношении этого материализма в достаточной мере с критикой, и что, с другой стороны, однако, этот материализм был необходимой фазой развития человеческой истории, так что мы не просто что-то можем говорить об этом, что этот материализм нужно отклонять, что он является человеческим заблуждением, но, что этот материализм должен быть понят.
Эти две вещи друг друга не исключают. И как раз при таком рассмотрении важно область тех представлений, которые связаны с истиной и заблуждением, расширить больше, чем это обычно происходит. Обычно говорят о том, что можно запутаться в логической мыслительной жизни, или, что находят истину. Но не говорят, что взор, падающий на внешний мир, может находить среди обстоятельств также заблуждения во внешней действительности.
И как трудно это также ещё для сегодняшнего представления распознавать заблуждения в природном становлении – что, однако, также хочет происходить через духовную науку – так предстоит это всё же уже близко сегодняшнему человеку в том, что выходит в ходе исторического становления, чтобы в определенной мере в общем вырабатывать в социальной жизни человечества, распознавать реальные заблуждения, заблуждения, которые нужно не просто корригировать (корректировать) логически, но которые нужно понять, исходя из их условий возникновения.
В мышлении заблуждение единственно отклоняют. Исходят из заблуждения и через преодоление заблуждения достигают истины. Но если речь идёт о заблуждении, которое коренится в действительном, тогда нужно всегда говорить, что это заблуждение также имеет свою позитивную сторону, что оно в определенном смысле имеет ценность для развития человечества.
Таким образом нельзя также просто в односторонне филистерском смысле проклинать теоретический материализм 19 столетия, но он должен быть понят в своём значении для всего развития человечества. Он же состоит в том – и что от него осталось, состоит ещё сегодня из того – что выдаёт в определенной мере точное исследование внешних материальных фактов, что в определенном смысле теряется в этом фактическом мире, и что тогда, исходя из этого исследования фактического мира, к которому сильно привыкли, находят понимание жизни, нацеленное на то, что только этот фактический мир имеется, как действительность, что то, что духовно, душевно, по сути является только продуктом, происходящим из этого материального существования.
Также такое понимание жизни было необходимо в определенную эпоху, и опасность состоит только в том, чтобы это влияние не сохранилось жестко и в дальнейшем развитии человечества. Другое содержание должно войти в человеческое сознание.
Сегодня мы попробуем понять, на чём, собственно, покоится этот импульс развития теоретического материализма. Для этого мы ещё раз проведем перед душой с определенной точки зрения «Трехчленность человеческого организма».
Я уже при различных обстоятельствах характеризовал эту «Трехчленность человеческого организма». Я говорил, что мы различаем внутри человеческой общей организации то, что можно назвать сначала для физического человека чувственно-нервной организацией, которая преимущественно концентрируется в человеческой голове и определенным образом, пронизывая также все другие члены организма, распространяется по всему человеческому организму.
В качестве второго члена мы имеем ритмическую организацию человека, проявляющуюся в основном в ритмах дыхания и циркуляции крови. И мы имеем в качестве третьего организацию обмена веществ в широком смысле, к которой также принадлежит вся система конечностей.
Если будет однажды возможно исследовать, что, собственно, происходит в обмене веществ, когда человек находится в движении, тогда можно познать интимную связь между человеческим системами конечностей и обмена веществ.
Когда мы берем эти три системы человека, тогда мы имеем в первую очередь всестороннее различие между этими тремя системами. Вчера я уже обращал ваше внимание на то, как два человека совершенно различного мировоззрения через одни и те же рисунки хотели сделать ясным связанное с человеческой головной организацией, а также и с человеческим представлением.
Я указал на то, как мне случилось присутствовать на докладе, который читал экстремальный материалист. Он хотел описать душевную жизнь, но, собственно, описал только человеческий мозг, описал отдельные части этого мозга, связующие их волокна и так далее. Благодаря этому он получил образ.
Этот образ, который он нарисовал на доске, который представлял только выражение того, что происходит материально-физически в человеческом мозге, для него, однако, служило в то же время выражением душевного переживания, преимущественно жизни представлений.
Другой оратор, философ гербартианец говорил о представлениях, о ассоциациях представлений, о действии одного представления на другие и так далее. При этом он сказал, что тоже может использовать этот рисунок. В этом, я бы сказал, представлено для наблюдения душевной жизни совершенно эмпирически нечто необыкновенно интересное. Представлено, что, кому-то душевная жизнь является нечто реальным для наблюдения, как минимум в его представлениях – это нужно ведь в случае гербартианизма всегда добавлять – и он объясняет, как действует душевная жизнь, также, как и другой описывающий душевную жизнь, через тот же самый образ (рисунок), который, собственно, представляет только схему происходящего в мозгу.
Что же, собственно, лежит в основе такой вещи? – В основе лежит, что в человеческом мозгу по сути в его пластическом образовании имеется необыкновенно верное отражение, которое мы знаем, как жизнь представлений. В пластике человеческого мозга выражается действительно жизнь представлений одним, можно сказать, адекватным образом. Но, чтобы эти мысли мочь действительно до конца мыслить, нужно ещё одно.
Для этого необходимо, чтобы то, что в обычной психологии учат, например также в гербартовской психологии, что учат, как последовательности представлений, в суждение, в заключение через логику и так далее, чтобы не оставалось содержащимся в мыслях, а что минимум в фантазии – когда не могут подниматься до ясновидческой имагинации – удавалось, как минимум, тогда изливаться в фантазии в образ, то есть то, что является тканью логики, что является сплетением, это нам психология даёт через жизнь представлений, объяснение души, удавалось излить в образ. Когда этого действительно достигают, чтобы логику и психологию малерски-пластически преобразовать в образ, тогда выходит человеческое образование мозга, тогда мы врисовываем образ, осуществлением которого является человеческий мозг.
На чём же это, собственно, покоится? – Это основано на том, что по сути человеческий мозг, вообще вся нервная система, является выражением имагинативного. И учатся совершенно понимать чудесное строение человеческого мозга только, если могут исследовать имагинативно. Тогда имеют этот человеческий мозг данным, как реализованную человеческую имагинацию.
Имагинативное познание знакомит с внешним мозгом, тем мозгом, который изучает анатомия и физиология, как с реализованной имагинацией. Это важно.
Ещё другой не менее важный факт. Задержимся на том, что человеческий мозг является реальной человеческой имагинацией. Мы же уже будем рождены, хотя также и не с готовым мозгом, но всё же с тенденцией роста мозга, который хочет развиться, стать реализацией имагинативного мира, хочет стать отражением имагинативного мира. Это, так сказать, готовое нашего мозга, что он отражение имагинативного мира. И в это отражение имагинативного мира мы встраиваем то, что даёт теперь жизнь представлений за время, проходящее между рождением и смертью.
В это время мы имеем переживание представлений, мы представляем, мы преобразуем восприятия в представления, мы образуем суждения, заключения и тому подобное. Всё это мы встраиваем в наш мозг. Что же это за деятельность?
Пока мы живём в непосредственном восприятии и стоим во взаимодействии с внешним миром, пока мы наши глаза открываем цветам (краскам) и живём в совместном бытии с цветами, пока мы открываем наши органы слуха звукам и живём общей жизнью со звуками, настолько долго живёт внешний мир, в котором он через чувства, как через воротца проникает в наш организм, в нас дальше. И мы нашей внутренней жизнью охватываем в нас этот внешний мир. Но в тот момент, на который я вчера обратил внимание, когда прекращается это непосредственное переживание внешнего мира, в тот момент, когда глаз отводится от цветного мира, ухо перестаёт обращать внимание на тоны внешнего мира, или в мгновение, когда мы эти чувства обращаем на другое, то, что является конкретикой – наше взаимодействие с внешним миром через восприятие – вступает в глубину нашей души вниз, и затем может быть поднято в образе воспоминания.
Можно сказать, что, когда наша жизнь между рождением и смертью разделяется на две части соответственно нашему взаимодействию с внешним миром, это непосредственное переживание внешнего мира в восприятиях и образованных представлениях. Тогда мы полностью отдаёмся современности, и тогда прекращается наша внутренняя деятельность в современности.
Но тогда продолжается эта сама современная деятельность. Она развивает по большей части сначала наше сознание. Она вступает вниз в бессознательное, но может быть снова поднята в представлениях воспоминания. Как она там в нас имеется?
Там есть одна точка, где может быть только непосредственное взирание, достижение имагинации, дано разъяснение. Человек, который добросовестно в своём научном стремлении следует своим путём, должен себе непременно сказать, что в то мгновение, когда к нему приходит загадка воспоминания, не продвигается он ни на один шаг дальше со своим исследованием.
Когда то, что будет пережито в непосредственной современности, опускается в подсознательное, это покидает обычное сознание. Это дальше нельзя проследить.
Если теперь соответственно поработать в человеческой душе через посредство тех душевно-духовных упражнений, о которых часто говорилось в этих рассмотрениях, тогда приходят к тому, чтобы больше не терять видение продолжения нашей непосредственной жизни восприятий и представлений, которая тогда переходит в возможно-вспоминательные представления.
Я же частенько рассказывал, что, как первое следствие, первый результат поднятия к имагинативным представлениям бывает, что имеют перед душевным взором как бы могучую панораму жизни вплоть до рождения. В то время как в ином случае поток переживаний вливается в бессознательное, и отдельные представления, приходящие в воспоминания из этого бессознательного или подсознательного потока всплывают через полу-грезящую деятельность, родится для развившего имагинативное представление возможность озирать в едином образе поток переживаний. Можно было бы сказать, что время, прошедшее с нашего рождения, воспринимается тогда, как пространство.
Видят во взаимосвязи формообраза то, что в ином случае пребывает в подсознательном. Когда таким образом в непосредственном взирании поднимают наверх то, что в ином случае проскользнуло в подсознательное, тогда можно наблюдать это, как продолжение современного непосредственного переживания восприятия и мышления вплоть до возможно-воспоминательных представлений.
Можно проследить, что происходит в человеческом существе, скажем, с каким-то переживанием, которое имеют в представлении от момента времени, где сначала для представления потеряны, вплоть до момента времени, где себя снова вспоминают. Тогда переходит постоянно от переживания к воспоминанию нечто в человеческом организме. Для имагинативного представления это будет зримо. Но это теперь раскрывается совершенно определенным образом.
Тогда в подсознательном в определенной мере потерялись мысли, которые в этом подсознательном не проявляют деятельность, связанную с нашим жизненным импульсом, нашим импульсом роста, связанную с нашим импульсом умирания.
Это значительный результат, который на пути, который я сегодня могу указать только намеком, отдаётся имагинативному познанию, что человек свою деятельность воспоминания, ведущую к воспоминанию мыслей, переживанию представлений и восприятий, не связывает с тем, что нас в жизни призывает, что нас в физической жизни приживает, что нам производит переваривание в физической жизни, так что мы заменяем ставшие непригодными вещества и так далее.
Это связано не с этой поднимающейся жизненной системой человека, что мы, как силу воспоминания, посылаем вниз в человеческое существо, а связано это с тем, что мы также несем в себе уже с нашего рождения, с чем мы рождаемся также, как и с тем, благодаря чему мы живём и растем. Это связано с тем, что нас тогда сжимает в единственном моменте, для всего организма является в смерти.
Умирание является, как великая загадка, настолько долго, пока не будет увидено в продолжающейся жизни между рождением и смертью. Мы умираем не только – если я могу так парадоксально выразиться –, когда мы умираем. По сути мы умираем в каждый момент нашей физической жизни. И, когда в нашем организме образуется та деятельность, которая ведет к воспоминанию, как соответствующее воспоминанию мышление – и каждое познание в обычной физической жизни является по сути скрепленным с воспоминанием – в какой степени образовано будет это познание, в такой степени умираем мы постоянно.
Это тихое умирание, исходящее из нашей головной организации, постоянно в нас. Когда мы эту деятельность выполняем, которая продолжается в воспоминании, начинаем мы постоянно акт умирания. Только этому акту умирания противодействует то, что в нас имеется как силы роста в других членах человеческого организма, которые преодолевают силы смерти.
И так продолжается всю жизнь. Если исходить из нашей головной организации, нервно-чувственной организации, то, собственное каждое мгновение в жизни является мгновением умирания. Мы, как люди, постоянно побеждаем смерть, которая в определенной мере изливается из нашей головы на прочий организм.
Наша прочая организация противодействует этой смерти. И, если только наша прочая организация ослаблена через возраст или какие-либо повреждения, так что эта остальная организация не может противостоять приносящим смерть силам человеческой головы, только тогда смерть вступает во всю эту организацию.
Да мы работаем, собственно, в сегодняшнем мышлении, в мышлении сегодняшней цивилизации, с понятиями, которые, как эрратические блоки друг на друга накладывают, без того, что мы узнаём правильным образом взаимосвязь. В этот хаос эрратических блоков понятийного и представленческого мира должен войти свет. С одной стороны, мы имеем человеческое познание так, что мы тесно связаны со способностью воспоминания.
Мы рассматриваем это человеческое познание и не чувствуем его cродства с представлением, которое мы имеем о смерти. И так как мы это сродство не чувствуем, то нам остаётся таким загадочным то, что в ином случае в жизни могло бы быть разгадано. Мы не можем то, что удаётся пережить в повседневности, связать с большим необыкновенным мгновением переживания. Недостаточно духовное обозрение того, что в нашем мире представлений лежит вокруг, как глыбы, воздействует так, что жизнь понемногу, несмотря на большие достижения 19 столетия, стала совершенно непроглядной (не видимой насквозь).
Обратим теперь взор на вторую систему, на второй член человеческой организации, на ритмическую организацию. Эта ритмическая организация имеется также в головной организации. Внутреннее человеческой головы дышит вместе с органами дыхания.
Это внешне-физиологический факт. Но дыхание человеческой головы располагается в определенной мере внутри, скрытым от нервно-чувственной организации. Оно скрыто благодаря тому, что является главным делом для головной организации. Но человеческая голова имеет всё же свою скрытую ритмическую деятельность. Эта скрытая ритмическая деятельность выступает, однако, превосходно именно в человеческой грудной организации, в исполнении человеческого организма, имея свой центр в сердце и органе дыхания. Конечно, когда мы озираем эту организацию, как она нам внешне представляется, то можем не подобным же образом, как при головной организации, разглядеть в ней, как пластическом образе то, что имеется к этому в качестве душевного эквивалента, собственно – жизнь чувств. Наша жизнь чувств является нам ведь уже, когда мы рассматриваем душевное переживание, как нечто более или менее хаотично расплывающееся.
От наших представлений мы имеем чёткие контуры. От ассоциаций представлений мы имеем снова отчетливые понятия. Но мы не имеем таким же образом чёткие контуры подробностей нашей жизни чувств. Это двигается и живётся друг в друге.
И никакой гербартианер никогда не найдёт того, что оно создаёт, как отражение, для жизни чувства, если захочет характеризовать подобным рисунком, как анатом или физиолог, рисуя систему лёгких или сердечно-сосудистую кровеносную систему. Там уже находят, что такой связи не имеется между тем, что является душевным, и тем, что является внешним. Поэтому, однако, нельзя провести перед душой эту связь душевной жизни чувств с ритмической системой через имагинативное познание. Для этого необходимо то, что я характеризовал в моих печатных работах, как инспиративное познание.
Через этот особенный род познания, инспирацию, удаётся познать, что жизнь чувств человека имеет непосредственную связь с ритмической системой человека, что так же точно, как нервно-чувственная система подходит для жизни представлений, ритмическая система подходит для жизни чувств человека.
Но, в определенной мере, сравнительно говоря, ритмическая система является не в таком роде восковым отпечатком чувственной жизни, как мозговая система восковым отпечатком жизни представлений. Поэтому мы не можем сказать, что в нашей ритмической системе как бы дано имагинативное отражение жизни чувств. Напротив, мы должны сказать, что то, что образуется в нас, как ритмическая система, что в нас, как ритмическая система живёт, это возникло – теперь совершенно отказываясь от любого человеческого познания – через мировую инспирацию.
Это инспирировано в нас. Та деятельность, которая проявляется в дыхании, циркуляции крови, не является только тем, что живёт внутри нашей кожи, она является мировым развитием событий, как этим являются молнии и гром. Мы связаны также через нашу ритмическую систему с внешним миром.
Воздух, который сейчас во мне, потом окажется снаружи. Большая глупость думать, что человек живёт только внутри своей кожи. Он живёт, как член того мира, который вокруг него. И из этого мира инспирирован облик его ритмической системы, состоящей в тесной связи с его движениями.
Если мы теперь взглянем назад, то можем сказать, что в человеческой голове имеем лежащее в основе в первую очередь осуществление имагинативного мира, затем, я бы сказал, под тем, что себя реализует там, как инспиративный мир – мир ритмической системы, то есть инспирированный мир. Можем сказать, что в нашей ритмической системе реализован инспиративный мир.
А как дело обстоит с системой обмена веществ и конечностей?
Обмен веществ, как я уже перед этим говорил, связан с системой конечностей. Что нам в обмене веществ человека предлагается, состоит в непосредственной связи с человеческой волевой деятельностью. Но эта связь не раскрывается ни с помощью имагинативного, ни инспиративного познания. Она раскрывается только с помощью интуитивного познания, того, что в моих книгах называется «интуитивным познанием». Поэтому мешает трудность, если внешне-материально явленное в обмене веществ рассматривать, как реализацию мировой интуиции.
Но этот обмен веществ имеется также и в ритмической системе. Обмен веществ ритмической системы скрывается под жизненным ритмом также как под нервно-чувственной деятельностью в человеческой голове скрывается ритм жизни.
В человеческой голове мы имеем реализованный имагинативный мир, под ним спрятан реализованный инспирированный мир в связи с ритмами в голове, но под этим есть также в голове обмен веществ, то есть реализованное интуитивное. Так что мы нашу голову понимаем правильно только, когда мы в ней видим связь реализованных имагинации, инспирации и интуиции.
В человеческой ритмической системе отпадает прочь имагинативное, там только реализация инспирации и интуиции. В системе обмена веществ отпадает прочь также инспирация. Там мы имеем дело только с реализованной интуицией.
Так несем мы в нас в трехчленном человеческом организме сначала головную организацию, отражение того, чего мы достигаем в познании через имагинацию, инспирацию и интуицию.
Если мы хотим правильно понять человеческую голову, то должны, собственно, сказать, что, когда мы имеем только внешне-предметное познание, которое ни в коем случае не является имагинативным, не поднимается до интуитивного, то с этим познанием, которое только предметное, обращенное к внешнему чувственному миру, останавливаемся перед человеческой головой. Ибо, человеческая голова открывается в своём внутреннем существе имагинативному познанию, за которым, то, что тогда открывается, лежит глубже и открывается инспирации, а позади этого снова то, что открывается интуитивному познанию.
Ритмическая система недоступна имагинативному познанию, она открывается только инспиративному, и то, что под этим спрятано – интуитивному. И обмен веществ должны мы совершенно непостижимо находить внутри физического организма.
Правильная точка зрения относительно обмена веществ человеческого организма не может быть иной, чем следующая. Мы можем только сказать, что снаружи мы наблюдаем обмен веществ в мире. Мы пытаемся его пронизать законами предметного познания, при этом достигаем естествознания внешнего обмена веществ. В тот самый момент, когда этот внешний обмен веществ преобразуется, метаморфизируется в нашем внутреннем обмене веществ, он становится иным, он становится нечто таким, в чём живёт то, что отдаётся только интуиции.
Поэтому нужно сказать, что в мире, который нам сначала явлен чувственно, принадлежит к непостижимейшему то, что проделывают внутри человеческой кожи вещества, которые мы изучаем через физику, химию и прочее. Нужно сказать, что нужно взбираться к высшему духовному познанию, когда хотят понять: «Что происходит с веществами, которые снаружи мы так хорошо разглядываем с внешней стороны, что же с ними происходит, собственно, в человеческом организме?».
Так мы видим, что в строении нашего организма сначала есть троякая деятельность. В этом строении организма сначала деятельно то, что открывается в интуитивном познании. Сначала мир строит из вещества организм. Кроме того, в этом организме деятельно то, что может открыть инспиративное познание, организму обмена веществ вчленяется ритмическая система.
В этом человеческом организме дальше деятельно то, что открывает имагинативное познание, вчленяется нервная система. Затем, когда этот организм через рождение вставляется во внешний физический мир, развивается дальше то, что в определенной мере готово, когда человек между рождением и смертью развивает предметное познание. Но мы видели от этого предметного познания, что оно связано с деятельностью воспоминания, что оно теперь принадлежит не строению, а разрушению.
Мы видели, как это познание является медленным умиранием, исходящим из головы, так что мы можем сказать, что через то, что можно понять через интуицию, инспирацию и имагинацию, построен человеческий организм, и это живёт для сегодняшнего познавания недоступным образом в этом человеческом организме. Но то, что он разрушает то, что, как наше предметное познавание в него встраивается внутрь между рождением и смертью. И мы, собственно, мыслим, представляем внутрь разрушения, когда мы развиваем жизнь мышления, представления.
Можно совсем не быть материалистом, когда видят насквозь, в чём, собственно, состоит познание, которое так интимно связано с деятельностью воспоминания. Ибо, если хотят быть материалистом, то нужно бы себе представлять, что человек построен через свои силы роста, что деятельны силы, которые воспринимают вещества и их дальше отправляют к различным органам, чтобы в организме происходило переваривание в широком смысле. Тогда должна эта деятельность, которая лежит в росте, переваривании и так далее в строении, продолжать мыслить, и где-то должна бы она затем излиться в представление, в мышление, которое приходит к предметному познанию.
Но это не тот случай. Человеческий организм будет построен через нечто, что доступно интуиции, инспирации, имагинации. Он тогда построен, когда он переработал в себе эти силы. И тогда начинается обратное развитие, разрушение. И то, благодаря чему начинается разрушение – это обычное познание между рождением и смертью.
Мы строим в обыкновенном познании не в строящих силах, а мы сначала творим, - при этом разрушая строение, - основания длящегося смертельного элемента человека. И в этот длящийся элемент смерти мы всаживаем внутрь наше познание.
Мы копаем не в материальном, когда мы представляем, нет, мы разрушаем материальное, мы передаём материальное силам смерти. Мы мыслим внутрь в смерть, мы мыслим внутрь в уничтожение жизни. Мышление родственно, обычное познание родственно не прорастающей, растущей жизни, а родственно смерти.
И, когда мы взираем на это человеческое познавание, то мы находим аналогию не вверх в естественном образовании вплоть до человеческого мозга, а находим только аналогию в теле, распадающемся после смерти. Ибо, то, что интенсивно представляет, я бы сказал, в определенной мере распад тела, это должно постоянно происходить в нас, когда мы в обычном смысле предметно познаём.
Нужно посмотреть на смерть, если хотят понять познание. Не нужно взирать на жизнь в материальном смысле, а взирать на то, что является отрицанием, отменой жизни. Тогда приходят к пониманию мышления. Тогда, конечно, то, что мы называем смертью, обретает совершенно иное значение, приобретает уже исходя из жизни иное значение.
Можно также на внешних воспоминаниях нечто такое уже заметить. Я вчера сказал, что кульминация материалистического мировоззрения пришлась на середину 19 столетия и последнюю треть 19 столетия. Оно смотрело на смерть, как на нечто, что нужно непременно отражать, и пришло в определенном смысле, казалось бы, к аристократичному в этом взирании на смерть, которая завершает жизнь, жизнь, которую, собственно, только и хотелось рассматривать, и, что, однако, само желание рассматривать сопряжено со смертью.
Смотрят пренебрежительно назад на «детское состояние народного сознания». Но возьмём слово этого «детского» народного сознания. Возьмём слово «verwesen», тлеть, истлевать, для того, что происходит после смерти. Приставка «ver» всегда двигается в направлении к тому, что выражает слово; «verbrüdern» означает, что происходит движение в направлении становления братьями; «versammeln» означает движения к собиранию.
«Verwesen» означает в просторечии не растворение или прекращение, а движение внутрь в существо (wesen). Такое, связанное с духовным, понимание мира словообразований во время инстинктивного познавания было очень редким.
В 19 столетии всё материализовалось, и больше не жило в том, что было соответствующим духу пронизанием слова. Можно было бы привести многие такие примеры, которые бы показали, что просто в человеческой речи живёт материализм в своей кульминации.
Так мы можем понять, как, после того, как человек был построен, как я это говорил вчера, вплоть до кульминации через силы, открывающиеся через имагинацию, инспирацию и интуицию, он затем пришел к высшей кульминации в 19 столетии, а затем снова последовал упадок. Можно понять, что человек, когда он больше всего образовывал такие силы, которые мы понимаем, как силы воспоминания, силы смерти, силы абстракции, в определенной мере лишился силы понимать себя внутренне.
И из сегодняшнего рассмотрения получается, что человечество может прогрессировать к тому, что во всем его развитии имеется существенный импульс, который можно назвать материалистическим импульсом познания в истории человечества.