— Работы у тебя нет, значит, можешь идти на улицу! — хмыкнула мачеха, закрывая дверь передо мной.
Я стояла на пороге, в старой куртке и с рюкзаком на плече, и смотрела, как замок щёлкает. Дверь — обшарпанная, краска с неё давно облезла — захлопнулась с глухим стуком, а я осталась в подъезде, где воняло сыростью и кошачьей мочой. В руках у меня был пакет с вещами — пара кофт, джинсы, тетрадка с записями, которые я вела, когда ещё училась.
— Галина Васильевна, вы серьёзно? — крикнула я, стукнув кулаком по двери. — Откройте, я же не собака!
— Серьёзно-серьёзно! Нечего тут нахлебничать! — её голос пробился сквозь дерево, резкий, как нож.
Я прислонилась к стене, чувствуя, как ноги дрожат. Слышала, как она шаркает тапками по коридору, что-то бормочет — наверное, опять про меня. Папа молчал, как всегда. Он дома был, я видела его ботинки в прихожей, но даже не пикнул.
Двадцать лет мне, а я стою в подъезде, как бездомная. Два часа назад всё было нормально — я сидела в своей комнате, листала телефон, искала вакансии. Потом Галина Васильевна влетела, как фурия, с тряпкой в руках:
— Ты опять целый день валяешься? Работу нашла или нет? — она ткнула тряпкой в мою сторону, будто я пыль на шкафу.
— Ищу, Галина Васильевна. Пока не берут, — я отложила телефон, села ровнее.
— Ищу-ищу! Месяц уже ищешь! А жрёшь за троих, между прочим! — она шагнула ко мне, глаза злые, как у кошки, которой на хвост наступили.
— Я не за троих. И вообще, папа сказал, что могу пожить, пока не устроюсь, — я старалась говорить спокойно, но голос дрожал.
— Папа сказал! А я тебе говорю — работы нет, вали отсюда! — она швырнула тряпку на пол, вышла, хлопнув дверью.
Я думала, остынет. Она часто орала, но до такого не доходило. А потом вернулась с моим рюкзаком, кинула его мне в ноги и вытолкала в коридор. Папа сидел в кухне, пил чай, смотрел в окно. Я крикнула:
— Пап, скажи ей что-нибудь!
Он только голову опустил, буркнул:
— Кать, не спорь с ней. Она хозяйка, её слово последнее.
И вот я тут. В подъезде, с рюкзаком и пакетом, а за дверью — моя жизнь, которую Галина Васильевна решила выкинуть, как мусор.
Всё началось, когда мама умерла. Мне было пятнадцать, рак её забрал за полгода. Папа тогда сломался — ходил, как тень, молчал целыми днями. А через год привёл Галину Васильевну. Я её первый раз увидела на кухне — она варила борщ, в папином фартуке, и улыбалась мне так сладко, что зубы сводило.
— Катюша, я теперь вместо мамы буду. Не бойся, уживёмся, — сказала она, протягивая мне тарелку.
Я кивнула, думала, правда уживёмся. Но через месяц она начала: то «ты полы криво моешь», то «в комнате бардак». Папа молчал, только головой качал, если я жаловалась. А потом я школу закончила, поступила в колледж на бухгалтера, но бросила — не моё. Решила работать, устроилась в кафе официанткой, но месяц назад хозяйка закрыла точку, и я осталась без денег.
Галина Васильевна сразу взъелась:
— Ты чего дома сидишь? Работу ищи! Я не для того замуж вышла, чтобы тебя кормить!
Я искала — честно. Каждое утро открывала сайты, отправляла резюме, ходила на собеседования. Но то «опыт нужен», то «возраст не тот». А она всё сильнее давила: то хлеб спрячет, то суп выльет, если я поздно с кухни уйду. Папа только вздыхал:
— Кать, потерпи. Она добрая, просто характер тяжёлый.
Той ночью я не знала, куда идти. Села на лавку у подъезда, ветер холодный, март ещё не отпустил зиму. В кармане — сто рублей, телефон на двадцати процентах. Подумала позвонить подруге, Насте. Она в соседнем районе живёт, с мамой и братом. Набрала её номер, гудки шли долго.
— Катька, ты чего в полночь звонишь? — голос у неё был сонный, но тёплый.
— Насть, меня мачеха выгнала. Стою у дома, не знаю, куда деваться, — я шмыгнула носом, чувствуя, как слёзы текут.
— Выгнала? Это как? — она зашуршала чем-то, будто встала с кровати.
— Сказала, раз работы нет, пусть иду на улицу. Дверь закрыла, папа молчит, — я сжала телефон, ветер бил в лицо.
— Вот же гадина! Кать, приезжай ко мне. Мама не против, у нас диван свободный, — она повысила голос, будто меня встряхнуть хотела.
— Спасибо, Насть. Я сейчас, — я вытерла слёзы рукавом, встала.
До её дома — полчаса на автобусе. Дождалась последнего, села у окна. В салоне пахло бензином и мокрыми куртками, старушка рядом кашляла в платок. Я смотрела на огни за стеклом и думала: как же так? Папа меня бросил, мачеха выгнала, а я, как дура, всё терпела.
Настя встретила меня в подъезде. Волосы растрёпаны, в пижаме с мишками, но глаза живые.
— Кать, ты вся замёрзла! Заходи быстрее, — она подхватила мой пакет, затащила в квартиру.
На кухне пахло чаем и пирогами. Её мама, тётя Оля, сидела за столом, в халате, пила что-то из большой кружки.
— Катя, что стряслось? Настя сказала, тебя выгнали? — она глянула на меня поверх очков.
— Да, тёть Оля. Мачеха сказала, раз работы нет, мне в доме не место, — я скинула куртку, села на табурет.
— Это что ж за человек такой? А отец твой где был? — она нахмурилась, подвинула мне тарелку с пирогами.
— Дома. Молчал, как всегда. Он её слушается, — я взяла пирог, откусила кусочек — тёплый, с яблоками.
— Молчал? Ну и мужик! Кать, оставайся у нас, сколько надо. Места хватит, — она махнула рукой, налила мне чай.
— Спасибо, тёть Оля. Я работу найду, не буду на шее сидеть, — я улыбнулась слабо.
— Да какая шея? Ты мне как дочка, не выдумывай, — она похлопала меня по плечу.
Ночью я лежала на диване в гостиной, слушала, как Настин брат храпит за стенкой. Думала: вот бы мама была жива. Она бы никогда меня не бросила.
Утром Настя потащила меня в кафе — она там баристой работает.
— Кать, поговорю с хозяином. Может, возьмёт тебя посуду мыть или столики убирать, — она подпрыгивала на ходу, как всегда полная энергии.
— Спасибо, Насть. Хоть что-то, лишь бы деньги были, — я тёрла руки, ветер всё ещё кусался.
В кафе пахло кофе и свежими булочками. Хозяин, дядя Миша, сидел за стойкой, считал что-то в тетрадке.
— Миш, это Катя, подруга моя. Работу ищет, возьми её, а? — Настя ткнула меня локтем, улыбнулась ему.
— Работу? А что умеешь? — он глянул на меня, прищурился.
— В кафе работала официанткой, но закрылось. Могу посуду мыть, убирать, — я сжала рюкзак, чувствуя, как ладони потеют.
— Ладно, попробуем. Завтра выходи, с восьми до трёх. Тысячу в день дам, потом посмотрим, — он махнул рукой, вернулся к тетрадке.
— Спасибо, дядь Миша! — я чуть не подпрыгнула.
Вечером рассказала Насте. Мы сидели на кухне, ели её фирменный омлет с помидорами.
— Ну вот, Катька, начало положено! Тысяча в день — уже что-то, — она подмигнула, жуя кусок.
— Да, Насть. Теперь бы квартиру снять, чтобы от вас не зависеть, — я улыбнулась, впервые за неделю легко.
— Снимешь. Я тоже подкину, если что. Главное, не возвращайся к этой ведьме, — она ткнула вилкой в воздух.
Первая смена была тяжёлой. Руки в мыле, спина ноет, но я справилась. Дядя Миша даже похвалил:
— Молодец, Катя. Быстро втянулась.
Дал мне тысячу — мятые сотки, я их в карман засунула, как сокровище.
Через месяц я скопила пятнадцать тысяч. Работала каждый день, брала подработки — столики убирала, когда официантки не успевали. Настя помогла найти комнату — маленькую, с обоями в цветочек и старым диваном. Хозяйка, тётя Люба, оказалась доброй:
— Живи, Катя. Пять тысяч в месяц, и порядок держи, — она протянула мне ключ, улыбнулась.
Я перевезла вещи, устроилась. Вечером сидела на диване, пила чай из пакетика, смотрела в окно. Папа позвонил раз, неделю назад:
— Кать, ты где? Галина переживает, вернись, — голос у него был виноватый.
— Переживает? Пап, она меня выгнала. Я теперь сама, не вернусь, — я сбросила трубку.
Галина Васильевна потом через соседку передала: «Пусть Катя домой идёт, я не злая». Но я не пошла. Зачем? У меня теперь работа, комната, жизнь. Вчера купила себе ботинки — чёрные, тёплые, на распутье в магазине у метро. Иду по улице, дышу свободно. Пусть я без работы была, но на улице не осталась. Я — дома.