Что ж, кажется, пришло время сорвать непроницаемую вуаль лжи и признаться как на духу: я — не тот, за кого вы меня принимали. Что вы думали обо мне всё это время? Что я скучный обыватель, погружённый в повседневное без остатка? Вы ошибались: я — один из немногих живущих на Земле, кто продолжает хранить тайны тысячелетий. За личиной рядового, ничем не выдающегося гражданина, на самом деле, прячется дух, посвящённый в извечную мудрость древних мистерий, что не должна быть явлена профанам, и потому каждый, кто хочет овладеть ею, обязан пройти сквозь обряд инициации, символически умереть и воскреснуть для новой, наполненной и пылающей жизни. И я прошёл через множество степеней посвящения, я достиг высоких уровней магических иерархий, я овладел сокровищами Гермеса Трисмегиста, я постиг максимы Пифагора, я разделил взгляд Парацельса на природу сущего, я в мириадах опытов синтезировал философский камень и извлёк из него знание о причинах и следствиях вещей и явлений.
А первое, чему я научился, — это преодоление времени и пространства, то есть прокладывание пути духа сквозь толщу порождённой злым Демиургом материи, сквозь нагромождения продуктов распада Хроноса, по мостам через Лету, Стикс и Ахерон, проходя стороной соблазны Лилит, не ведясь на посулы падших ангелов. Тогда я понял, что нет прошлого и настоящего, а есть только временное и вечное, и дух мой устремился к вечному, и так я смог пройти кругами вечного возвращения истины, замкнув её на себе.
Я спустился неведомо откуда в Междуречье вместе с шумерскими жрецами, бредущими из тьмы бесписьменной истории человечества к грядущему свету фонетического алфавита. Я резал горла жертвенным животным в Вавилоне и отсекал их бьющиеся в конвульсиях конечности, чтобы положить отпавшие от живительного первоистока члены в костёр и вытопить угодный богам жир. Я наблюдал, как отсечённые части зверей складываются в немыслимые сочетания и порождают невиданных египетских богов. Я страдал вместе с умирающими богами и радовался приходу очередной весны вместе с богами воскресающими. Я подглядывал, как бог трав и богиня дерев резвятся на весеннем лугу, орошая землю слезами обоюдного умиления. Я клал голову на жертвенный алтарь Авраама, безоговорочно доверяя Богу, любящему жирных ягнят больше худосочных мальчиков. Я выступал на стороне ясномыслящего Аполлона в его противостоянии с вечно пьяненьким Дионисом. Наконец, я слышал, как поёт земля, по которой прошёл юный плотник, ибо поняла земля — она теперь не только глухой прах, отныне она проникнута светом и освящена, как любая другая материя, которой настоящий Бог доверил Сына.
Так что это только в ваших глазах я — всего лишь немолодой мужичок с опухшей от недосыпания физиономией, потерявший себя в рутине провинциального быта. Но нет, я — странник меж стран и городов, надолго осевший в Александрии с её несгораемым собранием книг и пульсирующей истиной поздней платоновской Академии. Я — плавающий на корабле между бессчётных римских провинций, каждая из которых выдвигала своё божество, но мирилась с чужими. Я — бьющий варваров под римским знаменем и воздвигающий мольбы Митре и Серапису — солдатским божкам познавшей свои границы империи, этому созревшему плоду, готовому упасть, чтобы освободить золотую ветвь для плода истины. А потом я странствовал с караванами по пустыням, снимая с крестов распятых вниз головой посланников правды, раскапывая занесённые песками пергаменты огнедышащих трактатов, переводя на язык понятный с языков неведомых и забытых. Я проходил сквозь войну, я проникал сквозь чуму, я поедал сор, но выживал в мор.
А теперь вы считаете, что я всего лишь работяга, живущий от зарплаты до зарплаты и мечтающий разделаться с долгами. Но это я, это я владел сокровищами, кои мог порождать в любом месте и в любом количестве, зная лишь несколько секретов, несколько рецептов, заклинаний и увещеваний, укрощений духов и пленений призраков. Пока профаны-алхимики из тех, кто жаждал только золота, не могли его получить, я его получал, умирая от жажды по иному. По чему? Я жаждал новых истин, и потому обошёл, объехал, обплыл всех мудрецов, но не узнал ничего нового. Так, у ворот одного города сидел мудрец, и он сказал мне: «Единственный продукт, не пачкающий ножа, — хлеб». Я прошёл мимо, ведь что мне этот хлеб? У ворот другого города сидел другой мудрец, и он сказал мне: «Единственный домашний зверь, чьим названием нельзя оскорбить, — кот». Я прошёл мимо, ведь на что мне этот кот? А у третьего города сидел третий мудрец, весь в язвах и струпьях, умирающий, как Осирис и Адонис, но не способный воскреснуть, как юный плотник. И сказал он мне: «Первый статус в твоей жизни — сын. Первый статус зрелости — отец. А последний твой статус — чьё-то случайное воспоминание». И тогда я дал ему гору золотых дукатов, ведь я не привык полагаться на случай. Но купить вечную память земным золотом я не смог, и потому в ваших глазах я — лишь скучный обыватель, погружённый в повседневное без остатка.
И вот я встаю утром, и еду на работу, и сижу на работе, и еду с работы, и в трудах ем свой хлеб, как завещано Адаму, и нет рядом никого, кому мог бы открыть свои тайные звания и степени: адепт герметических максим, бакалавр оккультной геометрии, лиценциат фрактальной анатомии, магистр триалектических силлогизмов, серафический доктор, тёмный эмпирик. И некому рассказать, что был я посвящён в рыцарские ордена: Орден платонических любовников Девы Марии, Орден гименопластического целомудрия Магдалины, Орден земных пособников ангелов и архангелов, Орден освободителей гроба Господня и корчевателей гвоздей Его болящего тела, Орден усмирителей вегетативной субстанции вечнорастущего организма и Орден укротителей ненасытимо плотоядной субстанции человекозверя.
И за сии рыцарственные заслуги был я жалован аудиенциями королей и знаками их власти: примеривал я железную корону лангобардов; коронационный меч с отпечатками пальцев Спасителя на некогда раскалённой, но уже остывшей стали; перстень с сапфиром и крестом святого Георгия; горностаевую мантию с пурпурным подбоем; татуировку в виде триалектически трёхлепестковой лилии; округлую, как Земля, державу; скипетр, похожий на живородящий фаллос воскресающего каждую весну бога. И говорил я с королями, и короли учили меня, что абсолютная власть тоже может быть во благо, а я учил королей, что любить всех своих чад одинаково — возможно и необходимо.
Всё это было, было, а потом прошло, ведь мир оказался расколдован и кинут к ногам низшего гностического божка Демиурга, зиждителя материальной субстанции, неправедной и жадной. Но искал я своего шанса на возвращение из вещественного ада, и искал я новых ворот, в открытие которых, пусть только для одного меня, верил. И так я подавался то к натурфилософам, то к пантеистам, то к романтикам, то к символистам, то к теософам, выродившимся из посвящения в вечные тайны бытия в банальное верчение говорящей доски. И, конечно, очень скоро понял, что лучший способ общения с мертвецами — не спиритизм, а чтение.
Но однажды я окончательно устану от погружения в повседневное, от этой рутинной богооставленности, и отправится моя истосковавшаяся по непосредственной истине душа искать свою сокровенную родину — полное парадоксов место, где разгорается заря, где начинаются моря, где зарождается волна, где созидает звук струна, где сон пережидает день, где тьму пережидает тень, где к горизонту можно прикоснуться, где можно от небытия очнуться. Полное невыразимых сокровищ место, где царствуют Дух, Душа и их сестра Фантазия.