В этой публикации я хочу предложить моим читателям познакомиться с тем, как Антропософия Рудольфа Штейнера может осветить особенности общественной жизни человечества. Предлагаю мой перевод 204 тома из полного наследия Рудольфа Штейнера.
Первый доклад
Дорнах, 2 Апреля 1921
Материализм в 19 столетии вошел в силу; только держаться за него приносит катастрофы. Познание материального мира остаётся, а теоретический материализм должен пройти. Он является зеркалом развития в 19 столетии, в котором физическое тело, а особенно головная и нервная организации выобразовываются, как совершенное отражение (отпечаток) душевно-духовного, и ослабляет эфирную грёзы творящую силу в человеке. Мориц Бенедикт – Мышление, это совершенно напечатлено физическому. Стенография. – Сегодня перейден высший пункт физического структурного совершенствования.
В этих докладах будет рассмотрено время материалистического развития преимущественно в середине и второй половине 19 столетия. Сегодня в первую очередь нас может интересовать теоретическая сторона материалистического развития. Некоторое из того, что я сегодня скажу о этой теоретической стороне, однако, может также быть сказано в примерно таком же смысле для более практической жизненной стороны материализма. Как было сказано, что мы хотим более внимательно посмотреть на то, что вступило во весь цивилизованный мир в середине и второй половине 19 столетия, как материалистическое мировоззрение.
При такой вещи речь идёт собственно, о двояком. Сначала о том, что мы должны ясно понять, насколько далеко преодолено нечто такое, как материалистическое мировоззрение, что мы в определенной мере должны нести в себе все те представления и идеи, которыми мы можем быть защищены, чтобы отклонять материалистическое мировоззрение, как таковое.
Единственно, что наряду с этим пребыванием защищенным необходимым миром представлений, мы прямо от точки зрения духовной науки, необходимо нуждаемся ещё в нечто ином. Нам необходимо понять этот образ материалистического представления. Понять в первую очередь по его содержанию, а во-вторых также понять, насколько глубоко в человеческое развитие могло войти это экстремальное материалистическое мировоззрение.
Может показаться противоречием, что с одной стороны здесь утверждается, что материалистическое мировоззрение должно быть побеждено, а с другой стороны, что его снова нужно понять.
Для того, кто стоит на почве духовной науки, это в действительности не является противоречием, а только кажущимся противоречием. Дело обстоит по большей части так, что в ходе развития человечества должны наступать моменты, которые сначала это человечество определенным образом вниз спускают, которые человечество спускают под определенный уровень, чтобы оно потом через себя самого снова могло подняться. И для человечества не было бы никакой помощи, если бы оно через какое-нибудь божественное решение или нечто подобное могло бы от этого оберечься и не должно было бы проделать снижение бытия.
Для человечества совершенно необходимо было опуститься, как в отношении мировоззрения, так и жизни, чтобы оно пришло к совершенной пригодности его сил свободы, также и в нижнем положении. И опасность состоит, собственно не в том, что такое нечто вступает в правильное время – а это для теоретического материализма было, собственно, середина и вторая половина 19 столетия – но опасность состоит в том, что, когда в течении нормального развития такое наступило, это затем сохранится и дальше, что тогда это необходимое только для определенного периода времени, понесется и в будущие времена.
И, если можно сказать, что материализм для человечества в определенной связи был испытанием, которое было проделано в середине 19 столетия, то с другой стороны теперь снова является правильным, что дальнейшее сохранение материализма должно теперь принести ужасно плохие последствия, и, что то, что мы наблюдаем происходящие мировые и общечеловеческие катастрофы, покоится именно на том, что человечество в широких кругах хотело бы задержаться на этом материализме.
Что же, собственно, означает теоретический материализм?
Он означает такое мировоззрение, что человек в первую очередь охвачен тем, что выделывают материальные процессы его физического тела. Теоретический материализм изучает физически-чувственные процессы физического тела, и, если даже сначала имеется то, что он в этом изучении имеет более или менее достижения, всё же он притянул эти последние последовательности и относительно мировоззрения. Он в определенной мере объясняет человека из взаимодействия этих физических сил, а душевное объясняет, как такое, что просто вызывается через совместную работу этих физических сил.
Однако, он также предпринимает попытку изучения физической природы человека. Это последнее, дальнейшее исследование физической природы человека, является тем, что должно остаться. То, что 19 столетие, как закономерность получило из этого физического исследования, это есть то, что должно остаться проходящим явлением в развитии человечества. Но мы это хотим понять как раз, как такое проходящее явление.
Что же, собственно, предстоит?
Теперь, если мы взираем назад в развитие человечества, и пользуясь тем, что я давал в «Очерке тайноведения», достаточно далеко взираем назад, тогда мы должны сказать, что существо человека проделало различные стадии. Теперь мы должны ограничиться только тем, что человеческое существо в ходе земного развития проделало само. И мы должны будем сказать себе, что это человеческое существо изошло в течение земного развития, - конечно, в сравнении с сегодняшним обликом, - из примитивного формообраза, и затем преобразовало этот формообраз, и приходило всё ближе к такому облику, какой человек имеет сегодня.
Насколько долго остаются в грубом человеческом облике, настолько долго будут находить не такое уж особенно большое различие, когда прослеживают историческое бытие человека.
Кто средствами, имеющимися для внешней истории, сравнит облик древнего египтянина или древнего индуса с обликом современного цивилизованного европейца, тот найдёт сравнительно небольшие различия, если он остаётся совершенно при грубом рассмотрении. В отношении этого грубого рассмотрения выступают большие различия относительно примитивного формообразования, имевшегося у прачеловека, только во времена, которые лежат далеко раньше исторического времени.
Но, если мы тоньше подойдём, если мы войдём в скрытое от внешнего взора, то только что сказанное не имеет значения, а нужно будет сказать, что между организмом сегодняшнего цивилизованного человека и организмом древнего египтянина (или древнего грека, римлянина) очень большое, значительное различие. И, хотя также преобразование в исторические времена произошло в очень тонком смысле, но всё же произошло именно в отношении всех тонких образований организма.
И то, что там произошло, достигает определенной кульминации, определенной высшей точки в середине 19 столетия. Как бы парадоксально это ни звучало, это совершенно верно, что в отношении внутреннего формирования, в отношении того, что в человеческом организме вообще может стать, человек в середине 19 столетия был самым совершенным.
Именно, начиная с того времени наступает некий такой род упадка, что человеческий организм захватывается обратным преобразованием. Тогда было в середине 19 столетия так, что именно те органы были образованы самым совершенным образом, которые служат, как физические органы, рассудочной деятельности.
То, что мы называем человеческим рассудком, человеческим интеллектом, нуждается в физическом органе. Эти физические органы были в прежние времена гораздо менее образованы, чем в середине 19 столетия. Это совершенно так, что то, что мы, например, у грека, чему мы сами удивляемся у такого совершенного грека, как Платон или Аристотель, покоится на том, что эти греки не такой совершенный орган мышления в чисто физическом смысле имели, как люди 19 столетия.
Только после того, как имеют для этого вкус, можно сказать: «Слава Богу, что люди греческой эпохи имели не такой совершенный орган мышления, как люди 19 столетия!». Если же случится трезвомыслящий 19 столетия и хочет это трезвомышление сохранить, тогда он может сказать, что греки были детьми, ещё не имевшие совершенного органа мышления, имевшегося у человека 19 столетия, и поэтому нужно с известной осмотрительностью взирать на утверждения Платона и Аристотеля.
Гимназические учителя делают это часто, когда они чувствуют себя необыкновенно возвышенными в критике Платона и Аристотеля. Однако будет совершенно понято сказанное мной сейчас только тогда, когда познакомятся с человеком, который всёже также имеется, который вплоть до определенной степени имеет род способности видения, того, что в лучшем смысле слова можно назвать родом ясновидческого сознания.
У людей, которые сегодня имеют такое ясновидческое сознание, может наличие этого ясновидческого сознания – те в этой аудитории кто такое ясновидческое сознание должны иметь, могут меня простить за рассказывание о такой истине – покоиться как раз на недостаточном образовании, несовершенстве органа рассудка.
Это вообще совершенно обычное явление, что мы внутри нашего сегодняшнего мира можем встречать людей с определенным ясновидческим сознанием, которые мало имеют собственно от того, что сегодня называют научным умом.
И также, как это, истиной является иное, что теперь такие ясновидящие люди могут приходить к тому, чтобы определенные вещи, которые они сами выводят через их познание, описывать или рассказывать, и, что в этих рассказах, в этих описаниях живут мысли, которые гораздо разумнее, чем мысли тех людей, которые развивались без ясновидения, но работают с самыми лучшими рассудочными инструментами.
Может так происходить, что с точки зрения сегодняшней науки глупые – простите мне это выражение – глупые ясновидящие персоны продуцируют мысли, благодаря которым они хотя и не становятся более разумными, но являются более разумными, чем мысли авторитетнейших сегодняшних учёных.
Этот факт уже совершенно имеется. И на чём он покоится?
Он покоится на том, что такие ясновидящие совершенно не нуждаются в том, чтобы напрягать какой-либо мыслительный орган, чтобы прийти к такой мысли. Они выносят из духовного мира соответствующие образы, внутри которых уже есть мысли, уже готовые, в то время как другие люди, которые не являются ясновидящими и могут только думать, должны сначала для образования мыслей образовать мыслительные органы.
Если это схематически нарисовать, это было бы так. Представим себе, что такая ясновидящая персона во всевозможных образах нечто вынесла из духовного мира. Тогда здесь (на рис. красное) было бы так нечто, что через такую персону вышло из духовного мира. Но там внутри есть мысли, внутри сетка мыслей.
Упомянутая персона это не мыслит, а видит, она выносит это из духовного мира, не нуждаясь в напряжении органа мышления.
Рассмотрим другого, не одаренного ясновидением, но который может мыслить. Вот этого красного у него не имеется, этого он не принёс. Он не выносит из духовного мира этот мыслительный каркас (см. левый рис.), а напрягает свой орган мышления и приносит через орган мышления в мир этот каркас мысли (правый рис.). Когда сегодня наблюдают человека, можно всюду замечать градации между этими двумя крайностями. Для того, который не воспитал свою способность видения, конечно, необыкновенно трудно различать, является ли другой действительно разумным в том смысле, что он мыслит через свой орган рассудка, или он мыслит совершенно не через орган рассудка, а по большей мере как-то достаёт нечто в своём сознании, и у него развивается только то, что является образным, имагинативным, однако так слабо, что это им самим не замечается.
Сегодня имеются всевозможные люди, приносящие очень разумные мысли, и поэтому не нуждающиеся в том, чтобы быть разумными, в то время как другие мыслят очень разумные мысли, но совершенно не состоят никаким особенным образом в связи с духовным миром. Научиться такому различению принадлежит к значительным психологическим задачам в наше время, и это образует основание для будущего важного человекопознания.
Если вы это примете в качестве разъяснения, то вам уже не будет так непонятно то, что вам даёт эмпирическое сверхчувственное рассмотрение, что в середине 19 столетия физический организм у большинства людей имел именно самый совершенный мыслительный орган. Никогда не было так исключительно много помыслено, как в середине 19 столетия, и насколько это мало происходит до и после этого времени.
Пойдите только назад – только люди этого сегодня не делают – в двадцатые годы или до двадцатых годов 19 столетия и прочитайте, что тогда было произведено научно. Вы увидите, что это имело ещё совсем иной тон, там жило ещё совершенно не такое совершенно абстрактное, зависимое от человеческого физического органа мышления мышление, как позже. Совершенно молчали о таких вещах, какие, к примеру, вынесли Гердер, Гёте и Шиллер. Тогда ещё внутри жили великолепные воззрения.
То, что сейчас в это не верят – и комментаторы сегодня говорят так, как будто и не было такого случая – это не зависит от этого, ибо пишущие комментарии, думают, что они понимают Гердера, Гёте и Шиллера, на самом же деле они их не понимают, ибо они не видят у них важнейшего. Важно, что около середины 19 столетия человеческий организм относительно своего физического образования в определенной мере достиг кульминации, высшей точки, и – наглядно для понимающего мировые процессы – с тех пор в определенном смысле деградирует, и именно очень быстро деградирует!
Я недавно в Штуттгарте в моём докладе упомянул переживание, которое действительно подходит, чтобы свет бросить на эту вещь. Я сказал, что было так в начале 20 столетия в одном собрании берлинского «Союза-Джордано-Бруно», там говорил сначала один человек – которого я бы назвал крепким материалистом – он был очень сведущий материалист, который строение головного мозга знал так хорошо, как сегодня действительно знают строение головного мозга, если добросовестно изучают.
Это был один из таких людей, которые в анализе строения мозга видят, собственно, уже всё знание о душе, и говорят, что нужно только узнать, как работает мозг, тогда имеют душу, тогда описывают душу.
Было интересно. Он рисовал на доске различные части мозга, каналы связи и тому подобное, и создал чудесный образ, получившийся при рассмотрении этого строения человеческого мозга, и думал, что только это изображения строения мозга даёт нечто такое, что является душой.
После того, как он сделал своё сообщение, поднялся крепкий философ, «гербартианер» (последователь Иоганна Фридриха Гербарта, немецкого ганноверского философа), который сказал: «Против взгляда, который развивал предыдущий оратор, что обладают душой, если знают объяснение строения мозга, против такого взгляда я, конечно не могу ничего возразить. Против рисунка, который он сделал, мне совершенно не нужно возражать. Этот рисунок очень хорошо соответствует также моему гербартскому взгляду, что представления друг с другом соединяются, что от одного представления к другому идут определенные связующие нити чисто душевного рода». – Он добавил, что в качестве гербартианера мог бы сделать тот же самый рисунок, только у него отдельные круги и так далее означали бы не части мозга, а комплексы представлений. Но рисунок остался бы тем же самым!
Смотрите, очень интересно! Когда к такому приходят, чтобы дело в действительность вставлять, тогда люди совершенно противоположных взглядов делают одинаковые рисунки одной и той же вещи. Собственно, они и должны делать те же самые рисунки, и один из них совершенно гербартский философ, а другой – материалистический психолог.
На чём это основывается? Это покоится на том, что в действительности так и есть. Мы имеем духовно-душевное существо человека, которое несем в себе. И это духовно-душевное существо является творцом формы нашего организма. И нам не нужно удивляться тому, что там, где организм имеет свою самую совершенную часть, нервную систему и мозг, что там физическое выражение (отображение) духовно-душевного существа, выглядит совершенно подобно самому духовно-душевному существу.
Это действительно так, что там, где человек больше всего является человеком, в его нервном устройстве, что он там является верным отображением духовно-душевного, так что тот, кто довольствуется отображением, который прежде всего хочет иметь перед собой чувственное и удовлетворяется отображением, в действительности это то же самое, как если бы сначала человека видят в духовно-душевном, а затем видят также в отображении.
И, так как он не имеет никакой потребности в духовно-душевном, и в определенной мере хочет иметь только отображение, то он и держится только за строение мозга.
И так как это строение мозга было представлено таким особенно совершенным рассматривающему в середине 19 столетия, то снова необыкновенно близка тогдашняя потребность человечества образовать теоретический материализм. Ибо, что, собственно, имеется у человека? Если человека рассматривают, как такового, - я его здесь нарисую схематически, - а затем берут строение мозга, тогда это так, что человек в первую очередь является, как мы знаем, трёхчленным существом: человек конечностей, ритмический человек и нервно-системный человек. Когда мы рассматриваем нервно-системного человека, то мы имеем перед собой самую совершенную часть человека, так сказать, больше всего человеческую часть. И в этой наиболее человеческой части отражается внешний мир (см. на рис. красный).
Я хочу это отражение обозначить тем, что я, например, обозначу восприятие через глаз. Я мог бы также обозначить восприятие через ухо и так далее. Таким образом внешний мир отражается в человеке, так что мы имеем в наличии строение человека и отражение внешнего мира в этом человеке.
Пока мы так рассматриваем человека, мы, собственно не можем ничего иного, если мы пользуемся иногда только действительно грубыми материалистическими представлениями, как понимать человека именно материалистически. Ибо, с одной стороны, мы имеем строение человека. И мы можем это строение проследить во всех его тонких структурных сплетениях, и получить, чем больше мы идём вверх относительно головной организации, верное отображение духовно-душевного.
И мы можем тогда дальше прослеживать то, что отражается в человеке от внешнего мира. Однако, это просто образ. Мы имеем реальность человека, которого мы можем проследить вплоть до тончайших структур, и мы имеем образ мира.
Удержим хорошенько, что мы имеем реальность человека в его строении организма, и мы имеем то, что отражается внутри человека. Собственно, это всё, что сначала представлено внешнему чувственному наблюдению. Таким образом, при этом внешнем чувственном наблюдении представлено следующее: эта вся структура человека, когда человек умирает, разлагается, как труп.
Кроме того, вам представлены образы внешнего мира. Когда вы разбиваете зеркало, оно больше не может отражать. Таким образом, после смерти человека преходят также и образы. Таким образом, естественным не является то, что предоставлено тогда только внешне-чувственно-физическому наблюдению, как то, что я только что привёл. И что же, тогда должно быть сказано, что вместе со смертью распадаются физические структуры человека и исчезает отражавшийся раньше в них внешний мир?
То, что человек несет в душе – это зеркальное отражение, однако, оно преходящее. Этот факт материализм 19 столетия просто утверждает. Он и должен это утверждать, так как, конечно, о ином ничего не знает. Иное дело, когда хотя бы немного подходят к самой человеческой душевной и духовной жизни. Тут мы вступаем уже в область, в которую не может проникнуть физически-чувственное наблюдение.
Рассмотрим ряд общедоступных душевных фактов, обнаруживающихся при наблюдении внешнего мира. Мы наблюдаем вещи, мы их воспринимаем, а затем имеем в себе соответствующие понятия о них, и мы ещё имеем память, способность вспоминать. То, что мы переживаем во внешнем мире, мы снова можем поднять в образах из глубины нашего существа. Мы знаем, какое значение воспоминание имеет для человека. Остановимся сначала при таком ряде фактов: возьмём внутренние переживания, когда вы видите глазами или слышите вашими ушами мир, иными словами воспринимаете вашими чувствами.
Вы пребываете в современной душевной деятельности. Это проходит через соответствующую вашим представлениям жизнь. То, что вы сегодня пережили, вы можете через пару дней из подоснов вашей души снова поднять в образах. Нечто входит в вас, и вы снова это извлекаете из себя. Понятно, что то, что входит в душу, должно происходить из внешнего мира.
Я совсем не хочу сейчас дальше указывать на нечто иное, как на чистые факты, лежащие на поверхности, что то, что тогда в душу входит, должно приходить из внешнего мира. Ибо, когда вы увидели красный предмет, то вы снова вспоминаете красный предмет, и то, что в вас пришло, это только образ красного предмета, который снова может всплывать в вашей памяти.
Итак, это нечто, что внешний мир в вас напечатлел, напечатлел глубже, чем если бы вы только, непосредственно представляя, во внешнем мире привели в действие. Но теперь представьте себе, что вы подходите к чему-то, и это наблюдаете, то есть находитесь в непосредственном душевном процессе относительно наблюдаемого. Затем вы это покидаете. Через несколько дней вы имеете побуждение снова поднять образы того, что вы наблюдали из подоснов вашего существа. И вот они снова здесь. Они, конечно, выцвели, но они снова здесь, они у человека есть снова. А что было в промежуточное время?
Теперь я вас попрошу крепко запомнить, что я вам сказал, и сравните эту особенную игру сегодняшних представлений восприятия и представлений воспоминания с тем, что вы хорошо знаете, как образ сновидения. Вы можете без труда заметить, как сновидения связаны со способностью воспоминания.
Сновидческие представления не должны быть только очень конфузящими, тогда вы увидите, как они присоединяются к представлениям воспоминания, какое родство образуется между сновидением и тем, что тогда из живого представления переходит в воспоминание.
Но теперь мы рассмотрим нечто иное. Человек должен быть органично совершенно здоровым, если он, так сказать, хочет правильно терпеть сновидения. К сновидениям относится, что себя органически полностью в руках имеют, что всё снова может наступать момент, когда знают: это был сон.
Нечто должно быть не в порядке, если некто не может прийти к моменту, когда он бы совершенно понимал, что нечто было во сне. Известны же люди, которые видели во сне, что они были обезглавлены и должны были всё же дальше жить. Представьте себе, что, когда такие люди не могут отличить такое приснившееся обезглавливание от действительного и могут верить, что они теперь действительно обезглавлены и должны дальше жить, как мало такие люди, без того, чтобы настал конфуз, могут сопоставлять факты через различение.
Они должны были бы постоянно переживать: я происхожу непосредственно от обезглавливания. И, когда они должны предположить, что они должны в это верить, тогда можно примерно усмотреть, какие слова тогда срываются с их губ. Итак, дело в том, что человек всё снова имеет возможность так взять себя в руки, что он может различать своим представлением свои сновидения от своего пребывания внутри в действительности.
Но всё-таки имеются люди, которые этого не могут. Имеются люди, которые переживают различные галлюцинации, видения и тому подобное и считают это за действительность. Они не могут различать. Они не в состоянии держать себя в своих руках.
Что это значит?
Это значит, что у таких людей, которые живут в грёзах, имеется влияние на их организацию, что их организация подходит для грезящего представления. Где-то нечто несовершенно образовано в их нервной системе, то, что должно быть образовано в совершенстве. Поэтому в них деятельны грёзы, действуют в них.
Итак, когда некто свои грезо-представления не может отличать от переживания действительности, то это означает, что сила грёз в нём действует организующе. Как только грёза становится сильнее нашего мозга, мы начинаем вообще весь мир рассматривать, как сон, грёзу.
Кто такой факт в его полной силе может наблюдать, тот будет понемногу приходить к вещам, к которым конечно наша наука не хочет взлетать, так как она для этого не имеет мужества. Она придёт к тому, чтобы увидеть, что в том, что силится в грезящей жизни, лежит то же самое, что является в нас организующей силой, силой оживления и роста.
Только благодаря тому, что в определенной мере наш организм так в себе консолидирован, что он имеет твёрдые структуры, что он противостоит обычному сну, только благодаря этому сила обычных снов не имеет власти разорвать его структуру, и человек может различать сонное переживание от переживания действительности.
Но, когда ребенок маленький и растёт, когда он всё больше становится, тогда в нём есть сила. Это та же самая сила, которая есть в сне, только во сне на неё взирают. И, когда её не видят, а она действует в теле, эта сила, которая иначе есть во сне, тогда через неё растут. И нужно достаточно далеко продвинуться в развитии, чтобы взирать на рост.
Также точно, когда вы ежедневно, например, едите и перевариваете в себе съеденное, и распространяете это по всему организму, то это происходит благодаря силе, которая живёт в сновидении. Когда для этого что-нибудь в организме неправильно, тогда это взаимосвязывается с неправильными снами. Это та же самая сила, которая в жизни сновидений действует внешне видимо, и которая в человеке сама действует вплоть до пищеварения.
Таким образом, мы можем сказать, что мы заметим, если только жизнь человека правильно наблюдаем, действенную силу в его организме. И, когда я это описываю, эту действенную силу снов, я, собственно, иду в этом описании тем же самым путём, каким я должен идти, описывая человеческое эфирное тело.
Представьте себе, что некто мог бы прозревать всё то, что в человеке растёт от ребенка, что в человеке действует в переваривании, что в человеке действует, чтобы поддерживать организм в его деятельности. Представьте себе, я мог бы эту всю силовую систему взять, вынуть из человека и выставить перед человеком. Тогда я бы выставил перед человеком его эфирное тело.
Это эфирное тело, которое открывает себя только в нерегулярности во снах, было в себе гораздо более образовано перед моментом времени в 19 столетии, о котором я уже говорил. И оно становилось всё слабее в своей структуре.
А физическое тело становилось всё сильнее в своей структуре.
Эфирное тело может представлять в образах, оно может иметь сновидческого рода имагинации, но оно не может мыслить. И как только в каком-нибудь современном человеке это эфирное тело становится особенно деятельным, тогда он станет, как я перед этим говорил, немного ясновидящим. Но тогда он может меньше мыслить, так как для мышления он нуждается в физическом теле.
Поэтому нечего удивляться, что люди, когда они в 19 столетии имели чувство, что они стали мочь особенно хорошо мыслить, собственно, пришли к материализму. Что им для этого мышления больше всего помогло – это физическое тело. Но с этим мышлением как раз, с этим физическим мышлением связан особый род памяти, развившийся в 19 столетии. Это память, которая наименее образная и большей частью протекает в абстрактном.
Интересно такое явление. Я часто приводил криминального антрополога Морица Бенедикта. Я хотел бы также сегодня привести интересное переживание, которое он сам рассказывает в «Жизненных воспоминаниях». Он держал речь на естественнонаучном собрании. И вот он рассказывает, что он к этой речи подготавливался 22 суток, день и ночь не спал. 22 ночи он готовил речь, и в последний день перед выступлением к нему явился журналист, который должен был речь опубликовать.
Он ему её надиктовал. Речь не была у него записана, он её рассказал. Она была у него только в памяти напечатлена. И он её надиктовал журналисту. Итак, он диктует в комнатке её журналисту, а потом выступает с этой речью перед собранием естествоиспытателей. То, что журналист напечатал, дословно точно совпало с тем, что Бенедикт затем произнес в выступлении. Должен сказать, что я изумлен этим, как нечто таким необыкновенным!
Ибо, изумляет всегда то, чего сам достигнуть никогда не в состоянии. Это очень интересное явление! Человек работал над этим 22 ночи, слово за словом внося в свою телесность то, что он подготовил, так что он никак не мог какое-нибудь предложение сказать иначе в последовательности слов, чем так, как это сидело в его организме, так как это там сидело крепко. Такое возможно только, когда всю речь абсолютно из постепенно формировавшегося словозвучания можно напечатлеть физическому организму.
Это истинно, что то, что там выдумывают, так же крепко напечатлевают физическому организму, как природная сила строит костную систему. Тогда эта вся речь покоится, как рёбра в физическом организме. Для памяти же обычным является напечатление на эфирном теле, однако здесь эфирное тело совершенно отпечатывается в физическом организме.
Весь физический организм имеет в себе, как он имеет в себе кости, нечто, что составляет скелет такой речи. Тогда можно ещё нечто такое делать, как сделал профессор Бенедикт. И нечто такое возможно только, если физический организм в его нервной структуре так образован, что он в свою пластику нечто принимает внутрь, принимает без сопротивления то, что в него вносится, конечно постепенно, 22 дня и 22 ночи напролёт это должно было врабатываться внутрь.
И тогда нечего удивляться, что некто, кто так на своём физическом теле строит, получает чувство, что это физическое тело является единственно работающим внутри человека. И жизнь человека стала постепенно такой, что это совершенно в физическое тело врабатывается, и поэтому он приходит к мнению, что физическое тело является всем в человеческой организации.
Я не верю, что иная эпоха времени, как таковая, которая физическому телу такое большое значение придаёт, могла бы прийти к такому гротескному открытию (простите мне выражение), каким является стенография. Ибо, ведь, когда не имеют стенографии, не такую ценность придают тому, чтобы слово и последовательность слов так непременно сохранялась и так крепко напечатлялись слова, как хотят это сохранять в стенограмме. Так крепко напечатлеть можно только выражение в физическом теле.
Таким образом, только особенное пристрастие к запечатлению в физическом теле творит также желание сохранить напечатленное слово. Да, нечто такое сохранить, чтобы на уровень выше поднять. Стенографии здесь нечего делать, когда хотят сохранить формы, которые напечатлены в эфирном теле. Изобрести нечто такое гротескное, как стенография – это уже принадлежит к материалистической тенденции. Это должно было только быть добавлено для освещения того, что я хотел привнести к проблеме понимания вступления материализма в 19 столетии. Человечество пребывало в определенном состоянии, которое располагало к напечатлению духовно-душевного в физический организм.
Вы должны то, что я сказал, принять, как интерпретацию, но не как критику стенографии. У меня нет желания, чтобы стенография сегодня упразднилась. Это никогда не является тенденцией, которая лежит в основании таких характеристик.
Ибо, нужно иметь совершенную ясность: тем, что нечто понимают, ведь не хотят также от этого тотчас избавиться!
Имеется много всего в мире, что необходимо для жизни, что, однако может служить не всем – я не хочу эту тему развивать дальше – и необходимость чего также нужно понимать. Однако, мы живём – и я это всегда подчеркиваю – в эпоху, когда совершенно необходимым является немного больше вникать в глубину, как развития природы, так и развития культуры, и мочь себе сказать: «Откуда происходит то или иное явление?». – Ибо с помощью просто спонтанно-ругательного осуждения и критики ничего не делается, всё в мире нужно действительно понимать.
Итак, то, что я сегодня привёл, хотел бы я заключить тем, что нам развитие человечества показывает, что в определенной мере структурное совершенствование физического тела достигло высшей точки в середине 19 столетия, и, что теперь снова наступает его упадок, и, что с этим совершенством физического тела связан подъём теоретического материалистического мировоззрения.
Я об этих вещах в следующие дни буду говорить с несколько иной точки зрения, а также нечто иное. Сегодня я хотел именно это перед вами выставить, что я только что рассказал.