В годы Первой Мировой войны беженцы с театра военных действий широким потоком стремились в восточные губернии. Особенную активность это движение приобрело с августа 1915 г. К концу 1915 г. в Иваново-Вознесенске проживало около 1,5 тыс., в Шуе – более 600, а в Шуйском уезде – около 2,5 тыс. беженцев. Всем им необходимо было предоставить квартиры, продовольственный паек, медицинское обслуживание, возможность для образования (детям) и заработка (взрослым). Это требовало значительных усилий органов земского самоуправления. В архивном фонде уездной земской управы и сохранилось значительное число прошений беженцев, сообщавших о различных нарушениях в ходе обеспечения их всем перечисленным.
Надо сказать, что «городские» беженцы, проживавшие в Шуе и Иваново-Вознесенске, были обеспечены значительно лучше беженцев, расселенных в сельской местности. Основными отличиями положения городских беженцев было более значительное продовольственное пособие, регулярное вещевое снабжение, медицинское обслуживание, гарантированное право на жилье и большой выбор приложения труда.
Какие же вопросы чаще всего поднимались в жалобах «сельских» беженцев? Самой насущной была проблема выдачи продовольственных и квартирных пайков. Эти пайки выдавались деньгами и были для многих беженцев единственным источником средств к существованию. Вследствие сокращения сумм, выделяемых казной на беженцев, многие семьи выключались из сметы. При этом основанием могли служить разные причины (получение солдатских пособий, наличие заработка, трудоспособность при отсутствии работы).
Например, 9 февраля 1917 г. к губернатору обратилась крестьянка д. Дашкевич Волковыского уезда Гродненской губернии С.Ф. Новицкая с мужем, имевшая грудного сына Ивана. Она не получила пайка за последний квартал 1916 г.: на продовольствие было выдано 6 руб. вместо 32 руб., а квартирного пайка и вовсе не назначено. Беженка была возмущена: «Почему всем дали, а мне не дали… Я не могу заработать и хозяину уплатить за дом и на дрова». Сначала им «было заявлено, что казна будет давать, но теперь отказали». Все матери с малолетними детьми получили паек, «а нам ни одной копейки не дали – вот что делается в Шуйском комитете, где эти деньги наши, что нам полагаются». Она взывала: «Обдумайте, Ваше превосходительство, как мы втроем можем прожить три месяца из 6 руб. Мы переживаем страшный режим в такую страшную годину». Беженка также указывала на лучше положение беженцев других национальностей: «Всем беженцам иностранным дают, а нам, русским, уже стали уничтожать». Это утверждение имело под собой основания, поскольку иностранные контингенты беженцев (польских, еврейских и латышских) обеспечивались соответствующими Национальными комитетами, нередко выделявшими на них большие средства, чем имперская казна.
Проблема снятия пайков чаще всего поднималась в прошениях беженцев. 27 декабря 1916 г. к губернатору обращался крестьянин д. Клочки Гродненского уезда и губернии И. Климович. Ему во втором квартале года выделялось четыре пайка на семью, а в третьем квартале – всего два пайка. Он неоднократно обращался в Шуйскую городскую управу за разъяснением, где слышал ответ: «что полагается – то и даем». «Неужели я один такой несчастный, что мне не полагается, а другим полагается» – патетически вопрошал Климович. 2 января 1917 г. крестьянин д. Незбодичи Волковыского уезда И.М. Незбодик сообщал, что с октября 1916 г. выдача пособия ему прекращена. При этом ему с женой было по 75 лет, «оба больные, и работать совсем не можем». Они получали пособие за находящегося в армии сына, но «этого пособия при теперешней дороговизне совсем недостаточно на существование, так что без земского пособия мы должны очутиться в несчастном положении». У беженки Ю.Я. Лушинской сняли два пайка – с нее и старшей дочери, мотивируя это тем, что муж ее служит и может помочь ей в пропитании детей. Она объясняла, что сама работать не может, поскольку имеет грудного ребенка, муж командирован в Галицию и помочь деньгами не имеет возможности. «Принимая во внимание настоящую дороговизну», ей ничего не оставалось, как «погибнуть голодной и холодной смертью».
Как уже указывалось, стимулирование к получению работы было одним из основных мотивов снятия пайков. Если трудоспособные беженцы не могли «приискать» работу, то пайка также лишались. А в случае потери работы возвращение его зачастую задерживалось. Крестьянин д. Дороглян Слонимского уезда Т.А. Воробей «нашел было временную работу» в сентябре 1916 г., и его семья (жена с двумя детьми) немедленно оказались лишены пособия от казны. Он объяснял, что получал на этой работе «весьма небольшую плату, которой при теперешней дороговизне едва-едва хватало мне самому», так что на жену и детей ничего не оставалось.
Антон Сахарчук также потерял работу. Он сообщал, что «вся его семья малолетняя, требуя за собой пришлого человека на присмотр». Когда он работал, то нанимал для ухода няню, но теперь уже 2 месяца не работает, однако пособия при этом не получает. Трудоспособность он потерял после болезни (двукратного воспаления легких). Сахарчук писал: «вся жизнь излагается на паек, а пайка, который мне дают на трое детей, хватает только на квартиру и дрова, а питаться нечем». Деньги, накопленные им во время работы, закончились, а «дети ходят в летней одеже» и приобрести им зимнюю нет никакой возможности. Здесь следует отметить, что снабжение одеждой уездных беженцев было значительно более скудным, чем городских.
Другой казус, произошедший с Игнатием Ломником (д. Дубляны Гродненской губернии и уезда), свидетельствует о практике лишения пособий трудоспособных беженцев. По профессии Ломник был извозчиком, и «будучи оторван от родного дома и обычного труда, был лишен возможности добывать себе пропитание». Он обратился за должностью кондуктора, но после медицинского осмотра врачом 8-го участка Серверных железных дорог выяснилось, что белорус страдает правосторонней паховой грыжей. Позднее Ломник «неоднократно обращался к владельцам местных фабрик с просьбой о каком-либо занятии, но повсюду встречал отказ». В то же время пособия он не получал, поскольку по мнению Комитета, был вполне трудоспособен.
Однако ситуация в Шуйском уезде, вследствие наличия значительного числа фабричных предприятий, где беженцы могли получить хорошо оплачиваемую работу, все же в лучшую сторону отличалась от положения во многих других местностях России. При этом еще в середине 1916 г. беженцам было запрещено самовольно переселяться в другие местности без позволения властей. Этот закон являлся следствием трудностей местных органов по обеспечению изменяющегося количества беженцев. Переселившимся без разрешения грозило снятие пайка. В связи с этим 19 декабря 1916 г. к губернатору обращаются крестьяне д. Сухинич Сокольского уезда Гродненской губернии В.А. Малиновский и П.А. Туров. Они находились в Воронежской губернии «терпя голод и холод, так как все дорого и заработков никаких нет». Родственники из Тейкова сообщили им, что имеют на местной фабрике хороший заработок. Свое положение просители обрисовывают так: «А мы здесь, какие имели с собой захваченную одежду, вся в клочках – ходить доводится полунагими и жить полуголодным трудом». Они просили о позволении переехать в Тейково.
А вот семья П.Ф. Алексеюка, крестьянина с. Рыболы Бельского уезда все же осмелилась без разрешения покинуть прежнее место жительства. Она была поселена в Елатомском уезда Тамбовской губернии. Но лишившись продпайка за сентябрь, Алексеюки переехали в Иваново-Вознесенск, где глава семьи поступил на работу швейцаром при Техническом училище. Тогда его жена и 4-летняя дочь (вследствие упомянутого выше закона о не дозволении переезда), были лишены беженского пособия. Алексеюк оправдывался, что уехал он по совету волостного попечителя, сообщавшего, что куда бы он ни приехал, его семья будет иметь право на пособие.
Таким образом, в большинстве беженских прошений, направленных в 1915-1917 гг. в уездную управу, в той или иной форме поднимается вопрос о незаконном лишении семей переселенцев продовольственного и квартирного пайка. Это определяется тем, что для многих беженцев, не сумевших хорошо пристроиться на новом месте, «вся жизнь излагалась на паек» и существование без казенного пособия оказывалось просто невозможным.