— Генри, — начала леди Элизабет, нарезая мясо с такой точностью, будто это был враг, — я говорила с графом Лэнсфордом. Их сын, Эдмунд, подойдёт для Аделаиды.
Глава 1. Тени Уорвик-Холла
Лето в Уорвик-Холле пахло старым деревом, свежескошенной травой и лёгкой дымкой от каминов, которые топили даже в июле, чтобы прогнать сырость из каменных стен. Аделаида сидела на широком подоконнике библиотеки, прижав колени к груди, и водила углём по пожелтевшей бумаге. Её тонкие пальцы, испачканные чёрным, выводили линии морды лошади — той самой гнедой кобылы, что паслась у восточного крыла поместья. Ей было двенадцать, и этот уголок огромного дома — с его высокими стеллажами, пыльными томами и запахом кожи — был её убежищем. Здесь она могла дышать, не чувствуя взгляда матери, леди Элизабет, чьи глаза всегда искали в ней изъян.
Снаружи доносились голоса слуг, хлопанье дверей и редкий цокот копыт — кто-то из конюхов выводил лошадей на прогулку. Аделаида подняла голову, её золотистые волосы упали на лицо, и она нетерпеливо откинула их назад. За окном расстилались угодья Уорвик-Холла: зелёные холмы, усыпанные ромашками, тёмная кайма леса и башни поместья, что высились, как стражи прошлого. Этот дом был её миром, но с каждым днём он всё больше походил на клетку.
— Аделаида! — резкий голос матери прорезал тишину, заставив её вздрогнуть. Уголь выскользнул из рук и оставил длинную чёрную полосу на бумаге. Она быстро спрятала рисунок за спину, но было поздно.
Леди Элизабет стояла в дверях, её тёмно-синее платье с высоким воротом подчёркивало строгую осанку, а седеющие волосы были уложены в безупречный узел. Её лицо, всё ещё красивое, несмотря на годы, было холодным, как мраморные статуи в саду. В руках она держала вышивку — образец, который Аделаида должна была закончить к вечеру.
— Что ты здесь делаешь? — спросила мать, её голос был ровным, но в нём звенела сталь. — Я велела тебе быть в гостиной с гувернанткой. Скоро твой первый бал, а ты возишься с углём, как какая-то крестьянка.
Аделаида сжала губы, чувствуя, как жар поднимается к щекам. Ей хотелось возразить, сказать, что вышивка — это скучно, что иголка колет пальцы, а узоры на ткани не говорят с ней так, как линии на бумаге. Но она знала: спорить с матерью — всё равно что бросать камни в стену Уорвик-Холла. Они отскочат, а стена останется.
— Я только хотела… немного отдохнуть, — пробормотала она, опуская взгляд.
Леди Элизабет шагнула ближе, её юбки шелестели, как осенние листья. Она выдернула рисунок из рук дочери и посмотрела на него с презрением.
— Лошади, — сказала она, смяв бумагу в кулаке. — Это всё, что занимает твою голову? Ты — Уорвик, Аделаида. Твой долг — не пачкать руки, а учиться быть леди. Через шесть лет ты выйдешь замуж, и я не позволю, чтобы мой труд пропал из-за твоих глупостей.
Смятая бумага упала на пол, и Аделаида почувствовала, как что-то внутри неё сжалось — не от страха, а от гнева. Она подняла глаза, встретившись с взглядом матери, и впервые ощутила искру, которая позже станет пожаром.
— А если я не хочу? — тихо спросила она, её голос дрожал, но в нём уже звучала сила.
Леди Элизабет прищурилась, её тонкие губы сжались в линию.
— Хотеть здесь нечего, — отрезала она. — Ты сделаешь, как я скажу. А теперь иди в гостиную. И вымой руки — от тебя пахнет углём.
Когда мать вышла, Аделаида осталась стоять, глядя на смятый рисунок. Её пальцы сжались в кулаки, и она поклялась себе, что однажды этот дом перестанет быть её тюрьмой.
Вечером, когда солнце село за холмы, а поместье укрылось тенью, Аделаида сидела за длинным столом в столовой. Слуги бесшумно двигались вдоль стен, разнося серебряные подносы с жареным фазаном и картофелем в сливках. Напротив неё сидел отец, лорд Генри Уорвик, высокий мужчина с густыми бровями и усталым взглядом. Его охотничья куртка висела на спинке стула, а пальцы постукивали по столу — привычка, выдававшая его беспокойство.
— Генри, — начала леди Элизабет, нарезая мясо с такой точностью, будто это был враг, — я говорила с графом Лэнсфордом. Их сын, Эдмунд, подойдёт для Аделаиды. Ему шестнадцать, и он уже проявляет интерес к политике. Через несколько лет…
— Она ещё ребёнок, Элизабет, — перебил лорд Генри, его голос был низким, но мягким. — Дай ей время.
Аделаида замерла, её вилка зависла над тарелкой. Она не ожидала, что отец вступится за неё, — обычно он молчал, позволяя матери рисовать её будущее.
— Время? — Леди Элизабет подняла бровь. — Уорвики не ждут, Генри. Ты знаешь, что её брак укрепит наше положение. Ричард слишком занят своими дипломатическими играми, а девочка должна приносить пользу.
Ричард, старший брат Аделаиды, редко появлялся дома — его письма из Оксфорда приходили раз в месяц, полные сухих рассказов о лекциях и новых знакомствах. Она скучала по нему, но знала: он выбрал свою свободу, оставив её под взглядом матери.
Лорд Генри вздохнул, бросив взгляд на дочь. В его глазах мелькнуло что-то похожее на сожаление, но он промолчал, вернувшись к еде. Аделаида поняла: отец не будет спорить. Он любит её, но его любовь — это молчание.
Ночью, когда дом затих, Аделаида прокралась в конюшню. Холодный воздух кусал кожу, но ей было всё равно. Она подошла к стойлу гнедой кобылы, которую звали Мира, и прижалась лбом к её тёплой морде. Лошадь фыркнула, её дыхание согрело ей лицо.
— Ты ведь не хочешь стоять в стойле всю жизнь, правда? — прошептала Аделаида, гладя её шею. — И я не хочу.
Она подняла глаза к небу, усыпанному звёздами, и впервые подумала о побеге. Не сейчас — она была слишком мала, слишком привязана к этому месту. Но когда-нибудь. Она представила себя где-то далеко, с карандашом в руках, в мире, где никто не скажет ей, кем быть.
Шаги за спиной заставили её обернуться. Это был Томас, старый конюх с морщинистым лицом и добрыми глазами. Он держал фонарь, свет которого отбрасывал тени на деревянные стены.
— Мисс Аделаида, вам не место здесь ночью, — сказал он тихо. — Мать ваша узнает — будет худо.
— Я знаю, — ответила она, выпрямляясь. — Но я не могла не прийти.
Томас кивнул, будто понял больше, чем она сказала.
— Идите спать, мисс. А то простудитесь.
Она ушла, но перед тем, как вернуться в дом, спрятала под соломой новый лист бумаги и кусок угля, украденный из камина. Это был её секрет, её первый шаг к чему-то своему.
На следующее утро леди Элизабет нашла её в библиотеке снова. На этот раз Аделаида не рисовала — она смотрела в окно, на утренний туман, что стелился над холмами. Мать вошла без стука, её лицо было суровым.
— Ты не закончила вышивку, — сказала она. — И не спорь со мной, Аделаида. Я запру тебя в комнате, если придётся.
— Да, мама, — ответила Аделаида, но её голос был пустым. Она знала, что спорить бесполезно. Пока.
Когда дверь закрылась, она сжала кулаки и посмотрела на свои руки — чистые, без угля, но всё ещё хранящие память о линиях. Она не сдастся. Уорвик-Холл был её домом, но он не будет её судьбой.
Глава 2. Швейцарские цепи
Альпийский воздух был холодным и острым, как лезвие, но Аделаида любила его вкус. Ей было семнадцать, и Institut Le Rosey, закрытая школа в горах Швейцарии, стала её новым миром — не таким мрачным, как Уорвик-Холл, но всё ещё полным правил. Она стояла у окна своей комнаты, глядя на заснеженные вершины, что высились над кампусом. Её пальцы сжимали карандаш, а на столе лежала тетрадь, испещрённая эскизами: не лошади теперь, а странные, текучие формы — пятна света и тени, которые она видела в отблесках на снегу.
Комната была маленькой, но уютной: деревянные стены, узкая кровать с белым покрывалом, стол, заваленный книгами. Здесь пахло сосной и старой бумагой, и этот запах был для Аделаиды свободой — или её подобием. Дома мать следила за каждым её шагом, здесь же надзор был мягче, хотя и не менее строгим. Уроки французского, танцы, этикет — всё это должно было сделать из неё идеальную леди, достойную Уорвиков. Но она ненавидела каждый поклон на бальных занятиях и каждое «oui, mademoiselle», которое приходилось произносить с улыбкой.
— Ты опять рисуешь вместо спряжений? — голос Софи, её соседки по комнате, вырвал её из задумчивости.
Аделаида обернулась. Софи, худощавая француженка с короткими тёмными волосами и озорным взглядом, сидела на своей кровати, листая запрещённый томик Бодлера. Её униформа — тёмно-синий пиджак и юбка — была слегка помята, а галстук болтался на шее, как знак протеста.
— Лучше рисовать, чем учить, как правильно сказать «прошу прощения» на трёх языках, — ответила Аделаида, закрывая тетрадь. — Это всё равно никому не нужно.
Софи рассмеялась, её смех был лёгким, как звон колокольчика.
— Тебе нужно, если хочешь выйти замуж за какого-нибудь скучного графа, — поддразнила она, но в её глазах мелькнула искренняя симпатия. — Хотя ты не похожа на тех, кто будет кланяться судьбе.
Аделаида улыбнулась, но внутри что-то напряглось. Софи была права — она не хотела кланяться. С тех пор как мать отправила её сюда два года назад, она чувствовала себя пленницей в золотой клетке. Школа была престижной, её подруги — дочери дипломатов и магнатов — говорили о балах и женихах, но Аделаида мечтала о другом. Её эскизы становились смелее, линии — резче, словно она искала в них выход.
— Пойдём со мной сегодня, — вдруг сказала Софи, захлопнув книгу. — В Женеву. Там выставка. Настоящая, не эти школьные поделки.
Аделаида замерла. Сбежать из школы было запрещено — их могли исключить, а её мать… Леди Элизабет написала бы гневное письмо и, возможно, забрала бы её домой, чтобы ускорить планы с каким-нибудь Эдмундом Лэнсфордом. Но слово «выставка» зажгло в ней искру.
— Как? — спросила она, её голос был тихим, но в нём уже звучало предвкушение.
Софи подмигнула.
— Через окно, после отбоя. Я знаю, где взять такси. Ну что, рискнёшь, Уорвик?
Ночь окутала кампус тишиной, нарушаемой лишь скрипом снега под ногами. Аделаида и Софи выбрались через окно первого этажа, спустившись по верёвке из простыней, которую Софи смастерила с ловкостью опытного заговорщика. Холод пробирал до костей, но Аделаида чувствовала, как кровь бурлит в жилах. Они пробежали через двор, прячась за кустами, пока не добрались до дороги, где их ждал старый «Ситроен» — знакомый Софи таксист, молчаливый парень с сигаретой в зубах.
Женева встретила их огнями и шумом. Выставка проходила в небольшом зале на берегу озера, и когда Аделаида вошла внутрь, её дыхание перехватило. Стены были увешаны картинами — не чопорными портретами, как в Уорвик-Холле, а живыми, дышащими полотнами. Моне, Дега, Ренуар — их краски текли, как реки, смешивая свет и тень в танце, который она не могла описать словами. Она стояла перед «Танцовщицами» Дега, чувствуя, как слёзы жгут глаза. Это было то, чего она хотела — не просто рисовать, а жить в этом, дышать этим.
— Видишь? — прошептала Софи, стоя рядом. — Это не про правила. Это про свободу.
Аделаида кивнула, её пальцы сжались в кулаки. Она поняла: искусство — это не глупость, как говорила мать. Это её путь. И она не позволит никому его отнять.
Они вернулись под утро, пробравшись обратно через окно. Но их побег не остался незамеченным. На следующий день директор вызвала Аделаиду в свой кабинет — строгую комнату с портретом королевы Виктории на стене. Женщина в чёрном платье смотрела на неё с холодным осуждением.
— Мисс Уорвик, — начала она, её голос был сухим, как осенние листья, — ваш поступок недопустим. Мы сообщили вашей матери.
Аделаида выпрямилась, её подбородок поднялся выше. Она знала, что будет дальше, но страх уступил место решимости.
— Я не жалею, — сказала она тихо. — И не буду извиняться.
Директриса прищурилась, но промолчала. Через два дня в школе появилась леди Элизабет.
Мать вошла в её комнату, как буря — без стука, без предупреждения. Её тёмное пальто было покрыто снегом, а глаза сверкали гневом. Софи куда-то исчезла, оставив Аделаиду один на один с этим ураганом.
— Ты позоришь нас, — начала леди Элизабет, её голос был ледяным. — Сбегаешь ночью, как воровка? Я отправила тебя сюда, чтобы ты стала леди, а не бродягой с карандашом в руках.
Аделаида встала, её руки дрожали, но она сжала их в кулаки.
— Я не хочу быть вашей леди, — сказала она, её голос окреп. — Я хочу быть собой. И если это позор, то я готова его нести.
Леди Элизабет шагнула ближе, её лицо было так близко, что Аделаида видела тонкие морщины вокруг глаз.
— Ты сделаешь, как я скажу, — прошипела она. — Или я заберу тебя домой и выдам замуж за первого, кто согласится на такую строптивицу.
— Тогда забирайте, — бросила Аделаида, её глаза горели. — Но я найду способ уйти. Снова и снова.
Мать замерла. Впервые Аделаида увидела в её взгляде не только гнев, но и тень растерянности. Леди Элизабет развернулась и вышла, хлопнув дверью так, что стёкла задрожали.
Через неделю Аделаида стояла на вокзале в Женеве с чемоданом в руках. Её не забрали домой — мать решила, что школа всё же лучше, чем скандал. Но в её голове уже зрел план. Она закончит здесь, но не для матери. Она поступит в Оксфорд, выберет историю искусств, а не этикет. Она сбежит не только из школы, но и из той жизни, которую ей навязали.
Поезд тронулся, и Аделаида смотрела в окно, где Альпы растворялись в тумане. Её тетрадь лежала в чемодане, полная эскизов, которые никто не увидит, пока она не будет готова. Она знала: это только начало. Цепи Швейцарии ослабевали, и золотая нить её свободы тянулась всё дальше.
Глава 3. Лондонский вызов
Лондон встретил Аделаиду шумом и дымом. Ей было двадцать три, и её крошечная квартира на окраине Челси пахла сыростью и дешёвым чаем. Два окна с потрескавшимися рамами выходили на узкую улицу, где по утрам гремели тележки молочников, а по вечерам пьяные голоса сливались с гудками машин. Мебель была старой — продавленный диван, стол с тремя ножками и стул, который она подпирала стопкой книг. Но это было её. Впервые в жизни — её.
Она стояла у окна, глядя на серое небо, что висело над городом, как тяжёлый занавес. В руках — чашка остывшего чая, на столе — письмо от матери, пришедшее утром. Леди Элизабет писала редко, но каждое слово было выверено, как удар хлыста: «Твой отец болен. Возвращайся в Уорвик-Холл. Эдмунд Лэнсфорд всё ещё ждёт». Аделаида скомкала бумагу и бросила её в пустой камин. Она не вернётся. Не теперь, когда Оксфорд остался позади, а диплом по истории искусств лежал в ящике стола, как пропуск в новую жизнь.
Её дни в университете были борьбой — не с лекциями или экзаменами, а с самой собой. Она отказалась от стипендии Уорвиков, чтобы не зависеть от семьи, и работала вечерами в кафе, подавая кофе профессорам, которые днём читали ей лекции. Её эскизы сменились набросками картин великих мастеров, а затем — первыми попытками понять современное искусство: хаотичные линии Кандинского, смелые мазки Поллока. Она не рисовала сама — пока не решалась, — но её глаза учились видеть.
Теперь она работала ассистентом в галерее на Бонд-стрит. Зарплата была скудной, но имя Уорвик открывало двери. Её начальник, мистер Клейтон, лысеющий мужчина с вечно красным лицом, ценил её вкус и умение говорить с богатыми клиентами. «Ты — наша жемчужина, Аделаида», — говорил он, похлопывая её по плечу. Она улыбалась, но внутри сжималась от мысли, что её используют, как украшение.
Однажды вечером, после долгого дня в галерее, она сидела в кафе напротив работы. Её пальцы нервно теребили край салфетки, а перед ней стояла чашка чёрного кофе — горького, как её мысли. Она ушла из дома три года назад, после того как мать поставила ультиматум: брак или изгнание. Аделаида выбрала второе, забрав с собой лишь чемодан и несколько сотен фунтов, которые брат Ричард тайно сунул ей перед отъездом. «Докажи ей, что она ошибается», — сказал он тогда, и она обещала.
Дверь кафе звякнула, и в зал вошёл молодой человек с растрёпанными волосами и холщовой сумкой через плечо. Он сел за соседний столик, вытащил блокнот и начал рисовать — быстрые, резкие штрихи, словно он пытался поймать что-то невидимое. Аделаида наблюдала за ним, чувствуя странное тепло. Он был не похож на тех, кого она встречала в Оксфорде или галерее — ни следа чопорности, только чистая, необузданная страсть к линиям.
— Что рисуете? — спросила она, сама удивившись своему голосу.
Он поднял глаза — тёмные, живые, с лёгкой искрой удивления.
— Дым над трубами, — ответил он, кивнув в окно. — Он движется, как музыка. А вы что видите?
Аделаида задумалась. Она видела грязь, суету, усталость города. Но его слова заставили её посмотреть иначе.
— Может, танец, — сказала она тихо. — Тени, которые не стоят на месте.
Он улыбнулся, и в этот момент она почувствовала, что Лондон стал чуть ближе.
Через неделю пришло ещё одно письмо — не от матери, а от адвоката семьи. Отец умер. Сердечный приступ, внезапный и тихий, как его жизнь. Аделаида сидела на диване, глядя на строчки: «Лорд Генри Уорвик оставил вам десять тысяч фунтов и записку. Леди Элизабет против, но завещание нерушимо». В конверте лежал сложенный листок, исписанный знакомым почерком отца: «Ади, я не умел спорить с ней. Но я видел твои рисунки. Будь свободной. Прости меня».
Слёзы жгли глаза, но она не дала им упасть. Она вспомнила его молчание за столом, его взгляд, полный сожаления. Он не боролся за неё, но оставил ей шанс. Десять тысяч фунтов были её крыльями.
На следующий день она пошла в галерею и купила свою первую картину — небольшое полотно неизвестного художника, где золотые мазки сплетались с синими, как закат над морем. Мистер Клейтон поднял бровь, но промолчал. Это был её первый шаг — не как ассистент, а как коллекционер. Она знала: искусство станет её делом, её голосом.
Месяц спустя её пригласили на светский вечер в особняке на Мэйфер. Она надела простое чёрное платье — единственное, что могла себе позволить, — и вошла в зал, полный шелеста шёлка и звона бокалов. Её имя шепталось в толпе: «Уорвик», «та самая», «отказалась от титула». Она держала голову высоко, но внутри дрожала. Здесь были те, кто знал её мать, кто ждал её падения.
У камина стояла леди Элизабет. Их взгляды встретились через зал — холодный против горящего. Мать подошла, её шаги были медленными, как поступь судьбы.
— Ты выглядишь жалко, — сказала она, её голос был тихим, но резким. — Это твоя свобода? Жить в нищете и играть с красками?
Аделаида сжала бокал так, что пальцы побелели.
— Это моя жизнь, — ответила она. — А ваша — там, в Уорвик-Холле, с вашими правилами. Я не вернусь.
Леди Элизабет улыбнулась — тонкой, ядовитой улыбкой.
— Ты — позор рода, Аделаида. И когда-нибудь пожалеешь.
Она развернулась и ушла, оставив за собой шлейф духов и молчание. Гости шептались, но Аделаида не опустила глаз. Она сделала глоток вина и почувствовала, как гнев сменяется странным спокойствием. Мать больше не владела ею.
Ночью, вернувшись в квартиру, она села за стол и вытащила старую тетрадь из Оксфорда. Её пальцы дрожали, когда она взяла карандаш и начала рисовать — не копии, не эскизы чужих работ, а своё. Линии текли, как дым над трубами, как танец теней, о котором говорил тот парень в кафе. Она не знала, хорош ли рисунок, но он был её — первый за годы.
Лондон шумел за окном, и Аделаида поняла: она больше не бежит. Она строит. Её имя всё ещё открывало двери, но теперь она сама решала, куда войти. Уорвик-Холл остался в прошлом, а впереди был мир — огромный, суетливый и полный красок. Она была одна, но впервые не чувствовала одиночества.
Глава 4. Золотая нить
Аделаида пересекла невидимую черту тридцатилетия — возраст, который она не отмечала ни праздником, ни сожалением. Время текло сквозь её пальцы, как песок, оставляя за собой следы: тонкие линии у глаз, лёгкую усталость в плечах, но и твёрдость в сердце, выкованную годами борьбы. Лондон стал её убежищем, но не корнями — она была вольной птицей, что садится на ветви Парижа, Нью-Йорка, Рима, лишь затем, чтобы взлететь снова. Уорвик-Холл, с его каменными башнями и запахом старого дуба, остался в прошлом, но его тень всё ещё касалась её снов — холодная, как рука матери, тяжёлая, как молчание отца.
Её квартира в Челси теперь дышала жизнью: стены увешаны картинами — её собственные эскизы соседствовали с холстами молодых художников, которых она открывала для мира. Она стала консультантом галерей, её имя звучало в кругах коллекционеров с уважением, а иногда с завистью. Её вкус был безупречен, её слова — остры, как клинок, скрытый в шёлковых ножнах. Но по ночам, когда город затихал, а свет луны падал на её постель, она лежала с открытыми глазами, спрашивая себя: достаточно ли этого? Она сбежала от цепей семьи, построила свою жизнь, но что-то внутри неё всё ещё искало — не покоя, а смысла, который она не могла нарисовать.
Утро вторника застало её за столом с чашкой кофе, чёрного и горького, как её мысли. Газета лежала перед ней, страницы шелестели под пальцами, пока её взгляд не зацепился за заметку: благотворительный вечер в отеле «Марбл-Хаус», сбор средств для молодых художников. Её пригласили как гостью — не ради титула «леди Уорвик», а ради её репутации в мире искусства. Аделаида отодвинула чашку, её пальцы замерли на краю стола. Такие вечера обычно утомляли её — фальшивые улыбки, пустые разговоры, звон бокалов, за которым терялся смысл. Но слова «молодые художники» задели что-то в её душе, как эхо той ночи в Женеве, когда она впервые увидела импрессионистов и поняла, что искусство — это её дыхание.
Она задумалась, глядя в окно, где серое небо сливалось с дымом труб. Её сердце дрогнуло — не от предвкушения, а от странной тоски. Она устала быть одна в этом танце свободы, устала от масок, которые снимала только в одиночестве. Может, этот вечер станет чем-то большим, чем очередной ритуал светской жизни? Она встала, её движения были резкими, решительными. Да, она поедет. Не ради других, а ради себя.
Дорога в Йоркшир тянулась долго. Аделаида сидела у окна поезда, её пальцы теребили край тёмно-зелёного платья — простого, но сшитого так, что оно струилось по её фигуре, подчёркивая тонкую талию и открывая ключицы. Она выбрала его не для того, чтобы блистать, а чтобы чувствовать себя собой — не кричащей, но заметной. В сумке лежала её старая тетрадь, потёртая, с пожелтевшими страницами, где жили эскизы из Швейцарии, Оксфорда, Лондона. Она не рисовала уже год, но не могла расстаться с этими линиями — они были её памятью, её нитью.
Пейзаж за окном сменился с городских крыш на зелёные холмы, и её грудь сжалась. Поезд остановился в нескольких милях от Уорвик-Холла, и Аделаида, сама не зная почему, вышла на платформу. Воздух пах мокрой травой и далёким дымом, и она вдруг поняла: она не может ехать в «Марбл-Хаус», не закрыв одну дверь. Её ноги дрожали, когда она садилась в такси и называла адрес поместья. Это было безумие, но ей нужно было поставить точку.
Уорвик-Холл возник перед ней, как видение из сна. Башни высились над голыми деревьями, окна темнели, словно пустые глазницы. Слуги, постаревшие за эти годы, узнали её — их взгляды были молчаливыми, но в них мелькнула тень удивления. Они открыли дверь, и Аделаида вошла, её шаги отдавались эхом в холле. Портреты предков смотрели на неё сверху вниз — суровые лица Уорвиков, чья кровь текла в её жилах, но чьи правила она отвергла. Она поднялась в кабинет отца, её дыхание сбилось. Стол стоял на месте, покрытый пылью, рядом — кресло матери, пустое. Леди Элизабет теперь жила в Лондоне, но её присутствие всё ещё витало здесь — холодное, властное.
Аделаида опустилась в кресло отца, её пальцы коснулись столешницы, где он когда-то писал ей записку. Слёзы жгли глаза, но она смахнула их тыльной стороной ладони. Она вспомнила его молчание, его взгляд, полный вины, и его последние слова: «Будь свободной». Он не спас её тогда, но дал ей крылья позже. Она вытащила лист бумаги из ящика, её рука дрожала, когда она писала: «Я выбрала свою свободу. Теперь я — это я. Прощайте». Она не подписала — не было нужды. Это был не вызов, а прощание. Она встала, вдохнула запах старого дома — дерева, кожи, прошлого — и вышла, не оглядываясь. Дверь закрылась за ней с мягким щелчком, и Аделаида почувствовала, как тяжесть падает с плеч. Она была готова идти вперёд.
«Марбл-Хаус» встретил её сиянием. Зал был огромным, хрустальные люстры отбрасывали свет на мраморный пол, а стены украшали картины в тяжёлых рамах. Толпа гудела: мужчины в смокингах, женщины в платьях, усыпанных блёстками, звон бокалов и смех, тонкий и ломкий, как стекло. Аделаида взяла шампанское с подноса, её пальцы слегка дрожали, но она скрыла это за лёгкой улыбкой. Она отошла к окну, глядя на сад, где фонари мерцали в мокрой траве. Её сердце билось ровно, но в груди было пусто — не от грусти, а от ожидания. Она освободилась от Уорвик-Холла, но что теперь? Её жизнь была её собственной, но чего-то не хватало — не любви, не славы, а чего-то живого, настоящего.
Она повернулась, её взгляд скользнул по толпе. Здесь были знакомые лица: коллекционеры, с которыми она спорила о цене холстов, критики, чьи слова она пропускала мимо ушей. Но её глаза остановились на ком-то другом. Он стоял у стены, высокий, чуть сутулый, в чёрном костюме, который казался старым, слегка потёртым, будто его вытащили из сундука в последнюю минуту. Его волосы были растрёпаны, тёмные пряди падали на лоб, а пальцы нервно теребили край рукава, то сжимая его, то отпуская. Он выглядел чужим в этом зале — неуместным, как угольный набросок среди масляных портретов.
Аделаида замерла, её дыхание сбилось. Он был молод — не мальчик, но ещё не закалённый жизнью, с той неловкостью, что выдаёт человека, не привыкшего к свету софитов. Но в его глазах горела искра — неуверенная, почти робкая, но живая, глубокая. Она видела таких раньше: в кафе Лондона, в мастерских Парижа, где художники рисовали не ради денег, а ради себя. Но этот был особенным. Его смущение было искренним, не наигранным, и за ним чувствовалась прямота — он не умел прятаться за масками, не знал их языка.
Он поднял голову, их взгляды встретились через зал, и Аделаида увидела, как его лицо заливает краска. Его глаза расширились, он тут же отвёл их в сторону, уставившись на свои ботинки, будто они могли спасти его от её внимания. Его пальцы сильнее сжали рукав, а плечи напряглись, словно он хотел стать меньше, незаметнее. Но в этом движении было что-то честное — он не притворялся, не играл. Он был открыт, как чистый холст, и эта прямота ударила в неё, как ветер в лицо.
Её губы дрогнули в улыбке — не ироничной, как обычно, а тёплой, почти удивлённой. Она почувствовала, как что-то внутри неё оживает — не страсть, не влечение, а любопытство, острое и яркое. Кто он? Что он несёт в себе, этот неловкий молодой мужчина с глазами, полными света? Её ноги двинулись вперёд, через толпу, мимо шёпота и звона хрусталя. Она шла, не думая, ведомая инстинктом, который редко её подводил.
Аделаида остановилась в нескольких шагах от него, её сердце заколотилось быстрее. Она уже знала — это не просто встреча. Это начало — неясное, но настоящее.
— Приветствую вас! — сказала она, её голос был мягким, но твёрдым, с лёгкой иронией, которая всегда защищала её в таких местах. Она вложила в эти слова больше, чем хотела — не просто приветствие, а приглашение, вызов.
Он обернулся, замер, его губы дрогнули, пытаясь найти ответ, и Аделаида почувствовала, как золотая нить, что тянулась через её жизнь — от Уорвик-Холла, через Швейцарию, Лондон и одиночество, — вдруг натянулась, словно кто-то потянул за другой конец. Она ждала его слов, стоя в сиянии «Марбл-Хаус», и впервые за долгое время ощутила, что будущее — это не только её выбор, но и его. Что-то начиналось, и она была готова узнать, куда это приведёт.