(рассказ от лица жука, заключённого в фаре автомобиля)
Она родилась в тепле. Не в мягком коконе листьев, не под корой старого дуба, а в тесном стеклянном куполе, где воздух пах железом и пылью. Её мир был размером с ладонь человека, но она не знала этого. Для неё стеклянные стены, оплетённые серебристыми нитями проводов, были границами Вселенной. Её звали Люциола — не потому, что кто-то дал ей имя, а потому, что так шелестели её крылья, когда она чистила их лапками, похожими на тонкие веточки, покрытые бархатистой чёрной шёрсткой.
Её панцирь отливал изумрудной зеленью, словно капля нефти, застывшая под солнцем. Глаза — два крошечных шарика меди, мерцающих в темноте, как угольки. Усики, длиннее её тела, вибрировали от каждого движения воздуха, улавливая вибрации невидимых гигантов — людей. Их голоса доносились сквозь стекло глухим гулом, будто далёкий гром. Ножки, шесть штук, цепкие и жилистые, позволяли ей карабкаться по ребристым стенкам фары, где конденсат оставлял алмазные капли — её источник воды.
Днём, когда солнце било в фару, её Вселенная заливалась ослепительным золотом. Люциола пряталась в щели между лампой и отражателем — там было прохладно, а на металле росли микроскопические грибки, сладковатые на вкус. Ночью, когда гиганты зажигали «солнце», всё вокруг становилось белым адом. Жар выжигал воздух, заставляя её дрожать в углу, прижавшись к холодному стеклу. Но Люциола не боялась. Она думала, что это закон природы: свет рождается в муках.
Она исследовала каждый миллиметр своего мира. Нашла трещину в пластике, где скапливались песчинки — их можно было катать, как шарики. Обнаружила паутину, оставленную давно умершим паучком, и использовала её как гамак. Иногда, когда фару трясло (гиганты двигались!), с потолка сыпались пылинки, и Люциола ловила их, воображая, что это снег из легенд, о которых шептались её усики.
— Почему свет уходит?— размышляла она, когда тьма поглощала фару. — Может, он живой? Устаёт, как я?
Люди были для неё богами-невидимками. Их дыхание гудело в стенах, их шаги сотрясали мир, но лица оставались тайной. Она представляла их как существ из света — огромных, нежных, ведь иногда они дарили ей тепло. Однажды она услышала, как ребенок прижался к фаре и крикнул: «Смотри, папа, тут букашка!» Голос был мягким, как грибок под лапками. Люциола прижалась к стеклу, пытаясь разглядеть того, кто назвал её «букашкой». Но увидела только гигантский палец, уплывающий в тумане.
Однажды ночью свет не погас. Гиганты мчались куда-то, фара дрожала, а температура росла. Люциола, спрятавшаяся у основания лампы, почувствовала, как её панцирь начал трещать. Воздух стал густым, как смола. Она выползла на открытое место — туда, где раньше сияло «солнце». Теперь это был белый огонь, пожирающий её крылья.
Перед тем как исчезнуть, она увидела ИХ. Через раскалённое стекло мелькнули тени: огромные, изогнутые, как горные хребты. Люди. Они смеялись, не зная, что губят целую вселенную.
Люциола не успела испугаться. Её медные глаза превратились в стеклянные шарики, крылья — в пепел. Но в последний миг она поняла, что мир больше, чем фара. Что где-то есть другие огни, другие жуки, другие гиганты.
А потом её не стало.
Автомобиль ехал дальше. В фаре осталась лишь чёрная точка — как запятая в конце недописанной истории.