Одним из специальных гостей Весеннего фестиваля от Удмуртской филармонии стал Аргишти. Исполнитель на дудуке из Санкт-Петербурга сыграл программу этнической музыки под аккомпанемент филармонического оркестра народных инструментов «Золотая мелодия» под управлением маэстро Льва Накарякова, а в новом интервью для нашего концертного объединения философски рассуждал больше не об искусстве звуков, а… о живописи. Хотя эти две эстетики не первый век входят в удивительное творческое соприкосновение…
В звучании чистых и ярких красок
Любопытно, что ровно пять лет назад в эксклюзивном интервью Удмуртской филармонии Аргишти признавался, что в юности он являлся вольным слушателем в Академии художеств в Санкт-Петербурге.
– У меня были определенные способности к живописи, но при этом я четко понимал, что для развития этого дарования мне понадобилось бы ещё полжизни. Поэтому в какой-то момент я решил пожертвовать любимой живописью ради любимой музыки, – вздыхал в феврале 2020 года музыкант, который играет не только на дудуке, но на фортепиано, клавесине, гитаре, балалайке, а теперь и на арабском уде.
– Это я такое сказал?! – непритворно изумился Аргишти, отреагировав на свою же цитату пятилетней давности. – Меня вы впечатлили этим напоминанием… Действительно, слабые попытки начать писать картины у меня возникали раньше, и вот совсем недавно впервые я по-настоящему начал писать. Теперь со всей ответственностью я могу заявить, что серьёзно занимаюсь живописью, и мне сразу вспоминается концепция Василия Кандинского о том, для живописи необязательна предметность. «Одних цветов и форм бывает достаточно», – утверждал знаменитый отечественный художник. А в музыке цвета – это ноты, линии – их длительность. Поэтому для меня музыка звучит в цвете, линиях и формах, а картины, которые я вижу и пишу, напоминают колорит и живопись Мартироса Сарьяна и его последователей с пьянящими своей прямотой ярко жёлтыми-красными-голубыми-синими и оранжевыми цветами. Цветами Востока и столицы Армении – Еревана. Сарьян был фовистом (фовизм – течение в живописи в начале ХХ века для которого характерно использование предельно интенсивных цветов в их контрастных сочетаниях без оттенков, при формах с размытыми контурами и простыми очертаниями – прим. авт.). Он писал свои полотна открытым цветом, почти не смешивая краски, и у этого художника они звучали чисто и ярко. И мне хотелось бы верить, что сегодня мой дудук звучит как живопись этого величайшего армянского художника…
История искусства – истории переживаний человека
– В какой тональности поёт мой дудук, и как он откликается на сюжеты окружающей реальности? – переспросил Аргишти, отвечая на образный вопрос.
– По-прежнему плачет или, бывает, что радостно смеётся. Есть у вашей дудочки из абрикосового дерева опыт радости? – для сущего понимания конкретизировал филармонический журналист.
– Порой люди говорят, что армянский дудук всегда грустит и печалится. Но мой дудук совсем не грустный, – заговорил гость Ижевска, продолжая приоткрывать мысли и чувства на допустимый для других людей зазор. – Мне хочется верить, что он чувствующий и думающий. Потому что человека всегда ведет к развитию только путь размышлений и переживаний. Причем ведет через сложности и их преодоление. Кстати сказать, это ведь не только касается дудука. По большому счёту, вся история искусства человечества – это истории про переживания человека. А когда у кого-то всё бывает только хорошо, сытно, комфортно и беззаботно, когда отсутствует движение и преодоление трудностей, то какая уж тут история, а тем более искусство?! В такие моменты есть опасность, что в душе и сердце человеческом возникнет заболоченность… Так вот мой дудук умеет радоваться. Но его и моя радости состоят не в гулянках с криками «шашлык-машлык», не в том, что у тебя есть миллион долларов, а в том, когда ты умеешь разными красками расцвечивать собственную жизнь. К примеру, зайдёшь в храм с грустным ощущением, но помолишься там, исповедуешься или просто посмотришь вокруг себя и вдруг ощутишь, как на твоей душе становится светло, спокойно и радостно. И также радостно мне становится тогда, когда силой воли ты заставляешь себя что-то сделать. Пусть даже маленькое доброе дело, не говоря о большом. И когда это получается, то глубоко осознаешь слова, сказанные античным мудрецом Сенекой: «Высшая власть – это власть над собой». Мне думается, что умение властвовать над собой дает человеку самые яркие эндорфины. Если однажды в своей жизни ты спас человека, допустим, вынес ребёнка из огня, то на всю твою жизнь, несмотря на противоречивые чувства от окружающего мира, в центре твоего мироощущения сохранится базовое чувство радости. И несмотря на то, что многие другие наши чувства окаймлены нашим же грустным бытием…
Наоборот от сюжета из жизни Кандинского
– А что всё-таки окончательно разожгло для вас искру живописи? – продолжил допытываться интервьюер.
– Скажу честно, снова обращаясь к биографии Кандинского. Только к другому сюжету, – сделал акцент Аргишти. – Выпускник Московского университета, юрист и обеспеченный человек Кандинский в 30 лет вдруг решил стать художником и прямо заявил жене о своем желании. «В таком случае я с тобой развожусь» – супруга Кандинского произнесла что-то вроде этого и ушла от него. А у меня всё произошло наоборот – когда ушла жена, я стал художником… Тогда мне было очень грустно, но у меня нашлись силы справиться с этим жизненным испытанием. Может быть, это стало некоей психологической защитной реакцией, но после развода я занялся спортом и одновременно встал к мольберту, начав писать картины. С одной стороны – рефлекторно, потому что надо было чем-то себя занять, а с другой – я давно собирался писать картины и вот, в кульминации ситуации, попробовал выплеснуть на холст все свои внутренние накопленные желания, замыслы и мотивы. Ещё раньше я увлекался арабской каллиграфией, и это увлечение тоже плавно перешло в живопись, став для меня подготовительным шагом. К тому же мне попался замечательный педагог по живописи, которая на первом занятии сказала: «Ты просто пиши и всё!» И вот уже полтора года как я пишу картины, и со мной происходят какие-то чудеса. Причём оглядываясь назад, я сожалею о том, что не стал писать раньше. «И чего я тогда боялся?!» – иногда спрашиваю себя сейчас. Причём спрашиваю с нотками досады в голосе…
В одной шеренге с Вагнером и Скрябиным
Соединяя две эстетики – звуков и живописи, Аргишти как ни крути встал в одну шеренгу с великими художниками-синестетиками (музыкально-цветовая синестезия или цветной слух – иначе синопсия или фонопсия), у которых музыкальные звуки вызывали цветовые ассоциации, и которые слышали и видели в музыке цвет.
В этом ряду «шагали» Берлиоз и Вагнер, Лист и отчасти Дебюсси, Мессиан и Лигети, а в отечественной музыкальной культуре Римский-Корсаков, Чюрлёнис, Стравинский, Асафьев и, разумеется, гений творческих и личностных противоречий Александр Николаевич Скрябин с его опытами со световой строкой в партитуре симфонической поэмы «Прометей» – «Поэмы огня».
Но если Скрябин или Римский-Корсаков целенаправленно связывали музыку с цветом, то у Аргишти это получилось, как кажется, исподволь.
– Однажды Даниил Крамер поведал мне личную историю о том, как много лет назад его жена – искусствовед по образованию – на одной из выставок рассказала ему что такое свет и цвет в живописи, что такое композиция и форма. «И когда я проникся пониманием этих свойств, все эти краски нашли отражение в моей игре», – поделился со мной джазовый и классический пианист. Скажите пожалуйста, а ваше увлечение живописью отразилось на голосе вашего дудука и на вашем музыкальном мировоззрении? – очень многословно разразился живым интересом обозреватель Удмуртской филармонии.
– Слушайте, это потрясающий вопрос! Всё дело в том, что я только сейчас понял, как вы с этим вопросом попали прямо в точку! – воскликнул Аргишти и открыл ещё один свой сокровенный эпизод. – Человеческий мозг устроен так, что когда обычный человек начинает рисовать пейзаж, то сначала выводит деревья, поля, горы и т.д. А в живописи надо писать пятнами и огромными объёмами. Не фокусируясь на том зелёном листике, свисающем с ветви, и стараясь не увязнуть в мелочах. А начинающий живописец как раз вязнет в этих подробностях. Поэтому-то многие художники и педагоги по живописи предлагают своим ученикам не заморачиваться на мелких деталях. Грубо говоря, не листик рисовать, а лес. Если начать с листочка, то чаща может и не получиться. Целое главнее, чем деталь, и первые полгода в живописи я всё время лбом ударялся в эти мелочи. Тем не менее, мой педагог терпеливо повторяла: «Не привязывайся к мелочам!» И эта фраза настолько запала в меня, что я начертил её на картонке и повесил дома перед мольбертом. Вскоре после этого ко мне пришло четко осознание того, что и в жизни, и в быту человеку тоже важно не привязываться к мелочам…
– Вообще-то я о музыке спрашивал, - с улыбкой напомнил вопрошающий. - Поменялся ли ваш голос вашего дудука, поменялась ли ваша музыка с началом работы с холстом и красками?
– Ах, да! – всплеснул руками Аргишти и звонко заразительно рассмеялся. – В отличие от Даниила Борисовича Крамера, у меня произошло с точностью до наоборот. Музыка помогла мне живописать. Пока что. Может быть, всё ещё впереди, к тому же эти вещи настолько сильно связаны. Когда я прочёл книги Кандинского, то очень многое открыл для себя. Помню, в детстве и в юности, когда я слышал о том, что «как хорошо красный цвет звучит рядом с зелёным?!» я возмущался про себя: «Что за ерунда?! Как он может звучать?! Красный цвет – это просто красный цвет!» И теперь, окунувшись с головой в изобразительное искусство, я, наконец, понял, как звучат цвета! А они действительно звучат! В моём случае, повторюсь, почувствовать это мне помогла музыка. Скажу даже больше – по прошествии лет ты начинаешь разуметь, что в принципе у очень многих вещей в искусстве есть много общего. В плане подхода к эстетике в целом и в нюансах – в композиции, колорите и форматах. И вообще я считаю, что в музыке и живописи потоки информации и воздействия на органы чувств человека одни и те же. В искусстве звуков это происходит через вибрации, а в живописи – через краски. Но потоки-то одни и те же. Как мне представляется. Это как будто записано в нотах. Ноты ведь можно сыграть на любом инструменте, а есть некие ноты изобразительного искусства, и их можно сыграть красками. Что касается поэзии или хореографии, то их можно сыграть стихами и танцем, пластикой. Как бы то ни было, но ваш вопрос привел меня к пониманию того, что, когда сейчас у меня возникают творческие импульсы что-то сочинять, я выбираю между музыкой или живописью. Импульс идёт, а я реагирую на какую развилку его отправить.
– Как недавно сказал мне дирижер Антон Шабуров, стоя на развилке, выбирай развилку, имея в виду движение по обоим путям искусства.
– У меня есть выбор и я…, - в завершении беседы Аргишти начал транслировать новую мысль и неожиданно осекся. – Знаете, какая идея меня сейчас посетила?! В следующий свой гастрольный приезд в Ижевск я попробую в одной связке объединить две эстетики, в которых работаю. Например, открою выставку своих картин, на которой буду исполнять свою оригинальную музыку. У меня же есть авторские композиции (среди них - «Горячий коньяк», «Луиза», «Ереванский снег» etc) и, я думаю, что это должно вызвать интерес у поклонников искусства в Удмуртии…
Текст: Александр Поскрёбышев
Фото: Руслан Хисамутдинов