Александра Николаевича Островского современники называли «купеческим Шекспиром» и «Колумбом Замоскворечья»: персонажи его пьес были списаны с купцов, живших в родной для драматурга части Москвы. И, конечно же, герои произведений Островского, пьют чай. А в бывшем имении Щелыково сохранились самовары, за которыми проходили чаепития в семье Александра Николаевича.
ЗАМОСКВОРЕЦКИЕ СЮЖЕТЫ
В 1846 или в 1847 году Островский написал очерк «Замоскворечье в праздник». Приведем его «чайные сюжеты».
«Когда у нас за Москвой-рекой праздник, так уж это сейчас видно. И откуда бы ты ни пришел, человек, сейчас узнаешь, что у нас праздник. Во-первых, потому узнаешь, что услышишь густой и непрерывный звон во всем Замоскворечье. Во-вторых, потому узнаешь, что по всему Замоскворечью пахнет пирогами. Здесь надобно заметить, что нигде нет таких больших и громогласных колоколов, как у нас за Москвой-рекой, и нигде в другом месте не пекут таких пирогов, запах которых распространяется по целому кварталу. С этой стороны похожа на Замоскворечье только Таганка.
...У нас праздник начинается с четырех часов утра: в четыре часа все порядочные люди, восстав от сна, идут к обедне. Посетители ранних обеден здесь резко отличаются от посетителей поздних. Первые большею частью солидные люди: купцы, пожилые чиновники, старухи купчихи и простой народ. Вообще все старшие в семействе ходят к ранней обедне... Но вот отходит обедня, народ выходит из церкви, начинаются поздравления, собираются в кучки, толки о том и сем, и житейская суета начинается. От обедни все идут домой чай пить, и пьют часов до девяти. Потом купцы едут в город тоже чай пить, а чиновники идут в суды приводить в порядок сработанное в неделю. Дельная часть Замоскворечья отправилась в город: Замоскворечье принимает другой вид.
... Начинаются приготовления к поздней обедне...Обедни продолжаются часу до двенадцатого. Потом все идут обедать; к этому времени чиновники и купцы возвращаются из городу. С первого часа по четвертый улицы пустеют и тишина водворяется; в это время все обедают и потом отдыхают до вечерен, то есть до четырех часов. В четыре часа по всему Замоскворечью слышен ропот самоваров; Замоскворечье просыпается и потягивается. Если это летом, то в домах открываются все окна для прохлады, у открытого окна вокруг кипящего самовара составляются семейные картины. Идя по улице в этот час дня, вы можете любоваться этими картинами направо и налево. Вот направо, у широко распахнутого окна, купец с окладистой бородой, в красной рубашке для легкости, с невозмутимым хладнокровием уничтожает кипящую влагу, изредка поглаживая свой корпус в разных направлениях: это значит по душе пошло, то есть по всем жилкам. А вот налево чиновник... Потом и чай убирают, а пившие оный остаются у окон прохладиться и подышать свежим воздухом.
«После вечерен люди богатые (то есть имеющие своих лошадей) едут на гулянье в Парк или Сокольники, а не имеющие своих лошадей целыми семействами отправляются куда-нибудь пешком; прежде ходили в Нескучное, а теперь на Даниловское кладбище. А если праздник зимой, так проводят время в семействе... Ложатся спать в девятом часу, и в девять часов все Замоскворечье спит».
А вот сцена из самой первой пьесы Островского «Семейная картина».
«35-летний купец первой гильдии Антип Антипыч Пузатов: А знаешь ли что, Матрена Савишна?
Его 25-летняя жена Матрена Савишна. Что еще?
Антип Антипыч. Хорошо бы теперь чайку выпить-с. (Смотрит в потолок и отдувается.)
Матрена Савишна. Дарья! Давай самовар...
Антип Антипыч. (Вздыхает.) Что же чайку-то-с?
Матрена Савишна. Сейчас! Ах, батюшки, авось, не умрешь!
60-летняя мать Пузатова Степанида Трофимовна: ... Да уж и ты-то, отец мой, никак с ума спятил: который ты раз чай-то пить принимаешься! Дома два раза пил да, чай, в городе-то нахлебался! (Наливает чай.)
Антип Антипыч. Что ж! Ничего! Что за важность! Не хмельное! Пили-с. Вот с Брюховым ходили, ходил с Саввой Саввичем. Что ж! Отчего с хорошим человеком чайку не попить? (Берет чашку.)»
ЧАЙ КАК МОСКОВСКИЙ ГОСТИНЕЦ
Александр Николаевич Островский близко дружил с актером Федором Алексеевичем Бурдиным, который в 1847 году перевелся в Санкт-Петербург, в Александринский театр. Когда Островский приезжал в столицу (как правило зимой, на несколько недель), то останавливался либо у брата Михаила Николаевича, либо у Бурдина. Из воспоминаний дочери Бурдина Татьяны Федоровны Склифософской. «... В нашем доме жила моя бабушка... мать моей матери, Анна Николаевна Никитина..., старушка уже лет за семьдесят... Она была из крестьянской семьи, родом с Поволжья, которое так любил Александр Николаевич...У бабушки с Александром Николаевичем велась многолетняя дружба. Он находил ее говор изумительным, советовал нам всем учиться говорить у бабушки, относился к ней с уважением и любовью... Оба они страстно любили деревню, лес, поле, хождение за грибами и ягодами, рыбную ловлю. С бабушкой Александр Николаевич советовался о своих хозяйственных делах, о способах сеяния и проч. Он всегда привозил ей из Москвы фунт особенного какого-то чая, который якобы купить можно было только в Москве».
ЩЕЛЫКОВО: «И СОБЕРУТСЯ ВСЕ У САМОВАРА»
Островский очень любил имение в Щелыкове (современный адрес – Островский район Костромской области, 15 километров к северу от Кинешмы), которое называл костромской Швейцарией. «Лучшего уголка не сыщешь нигде», – говорил он об этом «сельце». С 1867 года драматург с семьей ежегодно проводил в имении от трех до пяти месяцев – весну, лето, осень. Здесь он работал над пьесами «Гроза», «Лес», «Волки и овцы», «Бесприданница», обдумывал «Снегурочку».
Из воспоминаний актера Константина Васильевича Загорского. «В своей усадьбе Александр Николаевич ходил в русском костюме: в рубашке навыпуск, шароварах, длинных сапогах, серой коротенькой поддевке и шляпе с широкими полями. Утро обыкновенно начиналось так: в восемь часов вставали дети, сходили вниз пить чай, потом отправлялись на антресоли учиться. Александр Николаевич после чая уходил в кабинет и записывал расходы по хозяйству, а я садился в гостиной читать какую-нибудь книгу. У Александра Николаевича была очень хорошая библиотека. В двенадцать часов завтракали. После завтрака, если была хорошая погода, ходили ловить рыбу, а если была дурная погода, тогда Александр Николаевич занимался выпиливанием из дерева. В три часа обедали. После обеда Александр Николаевич уходил в кабинет, закуривал папироску, и, закрывши глаза, как будто дремал минут десять, а потом, до чая, часов до восьми, мы проводили время в разговорах. После вечернего чая ходили гулять или играли в карты. Во время послеобеденных бесед Александр Николаевич много рассказывал о своей жизни, о различных эпизодах и о своих знакомых писателях и актерах». «Я приехал к нему поутру часов в десять. Александр Николаевич принял меня очень радушно. Умывшись и напившись чаю, мы отправились с Александром Николаевичем ловить рыбу».
Из воспоминаний Анны Никитичны Смирновой, служившей у Островских в Щелыкове горничной. «Затейник был большой. Соберет, бывало, семью всю и гостей и поедут пить чай на реку Сендегу к деревне Сергеево. Место-то там больно красивое – луг большой, а кругом лес высокий. Ягод да грибов там было всегда много. Погуляют, ягод наберут и соберутся все у самовара, а из деревни ребятишки прибегут на приезжих поглядеть, и каждого Александр Николаевич конфетами оделял. И все это от души, да с добрым словом». Про чаепитие на Сендеге рассказывал и другой близкий и давний друг Островского – Николай Александрович Дубровский, чиновник Московской дворцовой конторы, архивариус. «Островский повел меня в Харинскую заводь густым лесом по берегам гремучей речки Сендеги. Берега этой речки, покрытой по обеим сторонам лесом, очень дики и пустынны, дно каменисто, вода – кристалл; прилегающие к ней поляны и возвышенные берега ее чрезвычайно красивы. В заводи пили чай и наслаждались запахом только что скошенного сена». Харино располагалось в 1,5 км от Щелыкова, и, видимо, о его большом, окруженном лесом, луге писал Островский в одном из писем писателю Сергею Васильевичу Максимову: ««Отправляемся в луг с самоваром – чай пьем. Соберем помочь, станем песни слушать, угощение жницам предоставим…».
САМОВАРЫ «РЕПКА» И «ДЕТСКИЙ»
В свое время внучка Островского Мария Михайловна Шателен передала в государственный мемориальный музей-заповедник «Щелыково» два самовара. Первый выполнен на Тульской фабрике братьев Воронцовых из красной луженой меди, с туловом в форме «репки». У самовара есть легенда. Отец драматурга Николай Федорович в 1840-х годах разбирал в инстанциях Коммерческого суда дела несостоятельных должников, купцов-банкротов. В семье считали, что самовар Николаю Федоровичу именно купцы и подарили – за оказанную юридическую помощь.
Маленькие самовары было принято называть «детскими». У Островских была однолитровая модель с туловом-«рюмкой», сделанная также в Туле, но на фабрике Маликова (в Туле работали несколько фабрик разных Маликовых). Также в музее хранятся предметы чайного сервиза, выполненного на подмосковном фарфоровом заводе Алексея Гавриловича Попова; деревянная, с перламутровой отделкой, шкатулка для хранения двух сортов чая и стеклянные чайницы.