Тем временем для Моники Гритти наступил день, когда по приказу Армандо она должна была покинуть Стамбул.
Женщина стояла у окна своей спальни и размышляла, как лучше объявить о принятом решении брату.
“Луиджи хороший брат, и я люблю его, но слишком уж дотошный и подозрительный, весь в отца, - подумав так, с досадой поморщилась она, - ему невозможно просто сказать, что мне захотелось уехать домой. Он не поверит и захочет докопаться до сути. Что же мне придумать? Соскучилась по родине? Нет, в это явно не поверит. Я убеждала его, что Стамбул мне нравится, и я желала бы провести здесь всю жизнь. Что же тогда? “ – нахмурила она лоб и забарабанила пальцами по подоконнику.
В тот же миг, словно в унисон, раздался стук в дверь.
- Моника! К тебе можно? - прозвучал из коридора нетерпеливый голос брата.
Женщина вздрогнула. “Как не вовремя” - раздражённо прошептала она, однако приветливо ответила:
- Да, конечно, входи!
Дверь тотчас распахнулась, и в комнату влетел с широкой улыбкой Альвизе.
- Моника, ты можешь меня поздравить! Это победа! – устремив на сестру торжествующий взгляд, провозгласил он и поцеловал ей руку.
- Вот как? Поздравляю! Ну, не томи, рассказывай! Я сгораю от любопытства! - с наигранной заинтересованностью произнесла она, зная наперёд, о чём поведает ей братец.
Альвизе был союзником венгерского короля Яноша Запольи и выполнял посредническую миссию между Запольи и османским султаном, надеясь на высокий пост в Венгрии. “Вероятно, что-то, связанное с политикой, может, с Венгрией” – успела подумать она и тотчас убедилась в своей правоте.
- В награду за мою поддержку Запольи присвоил мне титул губернатора Венгрии! Султан Сулейман подтвердил эту сделку и скрепил её своей печатью, - восторженно провозгласил Альвизе.
- Луиджи, поздравляю тебя от всего сердца! – с пафосом произнесла Моника, взяла брата за плечи и поцеловала в лоб. - Однако, дорогой мой, не опасно ли это? - в ту же минуту беспокойно нахмурилась она, и тревога в её голосе прозвучала искренне. - Как отнесётся мелкая знать к твоему триумфу? Ты же знаешь, что многие из окружения Сулеймана уже проявляют зависть к твоему финансовому успеху и к твоей близости с султаном и великим визирем. Ты талантлив, ты успешен, но ты более торговец, чем…
Неожиданно она замолчала. В её красивую головку пришло решение тяготившего её вопроса.
- Да, Моника, я знаю это. Но что они могут мне сделать? – между тем с напускным безразличием ответил Альвизе. – Помнишь, я тебе рассказывал, как этот ч_ёртов главный переводчик при султанском дворе, Юнус-бей, изобразив отвращение, спросил австрийского дипломата, почему до сих пор не нашёлся какой-либо венгр, чтобы покончить с этим с_укиным сыном. Он имел в виду меня. Он думал, что я не понял или не услышал, однако просчитался. Я не глуп, ох, я далеко не глуп. Его слова вылезли ему боком, с ним самим Ибрагим-паша покончил, разжаловав его по моей просьбе, - довольно потёр он руки. - Моника! Мой отец ни кто иной, как дож Венеции, который был также до этого дипломатом. Смелость, борьба и благородство у меня в крови! – горделиво заявил он, запрокинув голову выше положенного по этикету.
- Храни тебя, Господь, мой дорогой! – промолвила сестра и чистосердечно осенила брата крестным знамением.
- Спасибо, дорогая, я тебя люблю! – преданным взглядом посмотрел на сестру Гритти и ещё раз поцеловал ей руку. – А что это с тобой? Ты так печальна, и твои глаза на мокром месте? Неужели ты так расстроилась из-за меня? – взволнованно спросил он сестру, успевшую вмиг искусно поменять своё искренне состояние на притворное. – Не стоит, родная, поверь, я сумею защитить себя и тебя, кстати, тоже. Я твоё надёжное плечо, надеюсь, ты в это веришь!
- Конечно, верю, мой Луиджи, - всхлипнула Моника и закрыла лицо изящными ладонями.
- О, Господь Всемогущий! Моника! Что случилось? Скажи же мне! Если тебя кто-то обидел, он будет иметь дело со мной! – воинственно вскрикнул Гритти.
- Да, Луиджи, меня обидели, очень обидели, - сквозь притворные слёзы промолвила Моника. – Но ты ничего не сможешь сделать, никто не сможет мне помочь!
- О, Господи, Моника! Что ты говоришь? Почему это я не смогу тебе помочь? Ну, хорошо, если я не смогу, я попрошу своего друга Ибрагима-пашу, и он-то уж точно…
- Нет! Прошу тебя, замолчи! Не упоминай при мне этого имени! – заламывая руки, с надрывом произнесла Моника, - именно твой дорогой друг меня и обидел!
- Что-о-о? Как это? – обескураженно прошептал Гритти, попятившись от сестры. – Он отнял у тебя…печать невинности, честь?!
- Не говори ерунды, Луиджи, какую печать? Как можно у меня отнять честь? Извини, но ты, порой, бываешь так глуп, - на минуту успокоилась женщина, бросив на брата оценивающий взгляд.
- Ну…это не в том смысле…я имел в виду…- замямлил Альвизе, поняв, что изрядно преувеличил бедствие для побывавшей замужем сестры.
- Я поняла, что ты имел в виду. Так вот знай, что я сама просила Ибрагима-пашу сделать то, что ты имел в виду, но он отказался. О, Господи! Какой позор! Я не переживу такого унижения! Луиджи, я должна немедленно покинуть Стамбул! Мне больно! Мне стыдно! – она вновь вознесла руки к небесному своду.
- Как это произошло? И зачем тебе понадобилось предлагать себя паше? – хмуро спросил Гритти.
- Что значит “предлагать себя”? О, Боже, Луиджи! Это несносно! Откуда в тебе эта пошлость? - не на шутку возмутилась сестра.
- Но ты только что сама сказала, что просила пашу о близости, - недоумённо пожал плечами Гритти.
- Я такого не говорила! – истерично вскрикнула Моника.
- Нет, говорила! Минутой ранее ты сказала, что просила Ибрагима-пашу…
- Всё, хватит! Замолчи! Выслушай меня! – взвизгнула Моника, и Альвизе, нервно передёрнув плечами, плотно сжал губы.
- Так вот. Слушай, - переведя дух и тяжело дыша, стала медленно говорить женщина. – Я влюблена в Ибрагима-пашу, ты и сам это знаешь.
Альвизе кивнул.
- Так вот, - повторила она, - я решила ему признаться в своих чувствах с надеждой, что он ответит мне взаимностью…
- О, Господи, Моника! Какая взаимность? Паша женат и бесконечно любит свою жену, это известно всем, даже…даже…- оглянулся он в поисках ответа и, не найдя его, тотчас продолжил: даже лошадям из нашей конюшни! Боже, какая глупость…- с досадой топнул он ногой.
- Луиджи! Но у меня не было выхода! Я вся истомилась, извелась от любви к нему, - вновь попыталась заплакать Моника, и Альвизе смягчился.
- Бедная моя сестричка, я тебя понимаю, - проникшись состраданием, промолвил он и обнял её за плечи. – Не нужно было этого делать. Этим ты ещё сильнее ранила своё сердце. Ну, ничего, всё пройдёт, всё проходит, ты успокоишься, хочешь, я куплю тебе то колье, за баснословную цену? – поглаживая сестру по руке, ласкового проговорил Альвизе.
- Спасибо, Луиджи, ты самый лучший брат на свете! – положила ему голову на грудь Моника и, громко всхлипнув, словно маленькая девочка, промолвила: - Я хочу домой, Луиджи! Я хочу в наш уютный городок, в наш милый домик, туда, где нас любили матушка и отец.
Сказав это, Моника громко расплакалась.
Альвизе жалобно поморщился, закусил губу и, смахнув набежавшую слезу, произнёс:
- Конечно, моя дорога, поезжай, там, среди родных стен твоя душа найдёт успокоение, даст Бог, ты встретишь хорошего человека и сможешь полюбить его.
- Спасибо, Луиджи! Я знала, что ты поймёшь меня! Ведь в наших жилах течёт одна кровь! Вот только как я смогу оставить тебя здесь одного? Мне очень тревожно, - последние слова Моника произнесла без всякой фальши. Женщина действительно любила брата.
- Моника, не беспокойся обо мне, ты же знаешь, какие у меня защитники, - улыбнулся тот, и тревога покинула лицо женщины.
- Да, Луиджи, я знаю, - улыбнулась она в ответ, - и очень на это надеюсь, иначе не оставила бы тебя здесь ни при каких условиях, - прищурилась она, убеждённая в своих тайных мыслях о том, что, если бы пришлось выбирать, никогда не пожертвовала бы благополучием брата ради возложенной на неё шпионской миссии.
- Когда ты хочешь уехать? – тихо спросил он.
- Уже завтра, - также вполголоса ответила она.
- Успеешь собраться?
- Успею, Луиджи. Я возьму только самое необходимое. Всё, что понадобится, я куплю дома, - делая упор на последнее слово, ответила Моника.
- А Мустафа останется со мной?
- Нет, Мустафу велели взять с собой, - промолвила она и тотчас прикусила язык, мысленно обругав себя, на чём свет стоит, но было поздно.
- Велели? Кто велел? – Альвизе резко отодвинул от себя сестру и заглянул ей в глаза.
Моника, часто моргая, выжала из себя слабую улыбку и стала сбивчиво бормотать:
- Велели? Я сказала “велели”? Неужели я так сказала? Конечно же, нет. Кто может мне велеть? Как такое слово могло прийти мне в голову! Я совсем лишилась разума из-за этой ч_ёртовой любви! Только я сама могу себе велеть! Да! Я велю себе забыть Ибрагима-пашу! И я велю себе не обременять тебя излишними заботами! Сейчас для тебя наступают сложные насыщенные дни! До Мустафы ли тебе будет? Конечно, я возьму его с собой. Да и мне веселее, хлопоты о мальчике будут отвлекать меня от горестных мыслей.
Словарный запас Моники иссяк, и она замолчала, настороженно посмотрев на брата. К своему великому облегчению она поняла, что он поверил ей. И это было так. Альвизе, сделавшись серьёзным, произнёс:
- Да, Моника, это верно. Сейчас я не смогу уделять Мустафе столько времени, сколько ему будет нужно. Я согласен, что он должен отправиться с тобой. Ты сможешь достойно воспитать его. Ну и, конечно, мы будем постоянно на связи. Если возникнут непредвиденные трудности, ты всегда можешь положиться на меня.
- Луиджи, я так рада нашему с тобой взаимопониманию! Да будет так! А сейчас позволь, я начну сборы.
- Да, конечно, Моника, не смею отвлекать тебя. Встретимся за ужином и ещё раз всё обсудим!
- Хорошо, Луиджи! Спасибо тебе!
Они тепло обнялись, и Альвизе покинул комнату Моники. Женщина тут же глубоко вздохнула, упала в кресло и, позвав служанку, велела принести горячего чаю.