Странная идея - начинать знакомство с Фёдором Михайловичем со святочного рассказа? "Мальчик у Христа на ёлке". Ведь даже о революционных "заблуждениях молодости" писателя рассказывать рановато, как и о том, почему эти убеждения радикально изменились. Хотя... может, и здесь всё зависит от того, как подать?
Итак... писатели, не слишком талантливые, или просто не уверенные в своих силах, нашли для себя своеобразную нишу: СВЯТОЧНЫЙ РАССКАЗ. Эти рассказы издавались тоненькими книжками, а иногда и сборниками, и все они строились по одной схеме: у несчастного сиротки всё-всё в жизни очень плохо, но накануне Рождества люди вдруг вспоминают, что надо быть добрыми, замечают малютку и делают его счастливым. В память о малютке-спасителе.
А разве так бывает?
И Андерсен пишет свою "Девочку со спичками". Оживлённые улицы города, предпраздничная суета, приподнятое настроение... И никому не хочется думать о грустном. Никто не замечает маленькую нищенку, предлагающую прохожим купить... коробок спичек.
Наутро найдут на улице окоченевший трупик, капнут сентиментальной слёзкой, и никто не догадается, как счастлива была девочка, когда за ней явилась покойная бабушка, и унесла её туда, где нет ни холода, ни голода, ни горя.
Что, тоже нетипично? Не все же бедняжки замерзают? Но видно, не хотел Андерсен афишировать, что это - о детстве его матери. Да, не замёрзла, но разве это не стало бы для неё лучшей участью, если из нужды она так и не выбилась, спилась, умерла в сумасшедшем доме?
А русская императрица Мария Фёдоровна, она же датская принцесса Дагмар, обожала Андерсена. Это её стараниями две книги его сказок были переведены на русский, и очень полюбились читателям.
Но Достоевский решил, что Андерсен что-то недоговаривает... И свой рассказ написал буквально по той же канве, но с добавлением, очень существенным.
... В ночлежке умирают старуха и молодая женщина. Между ними мечется шестилетний мальчуган: может, накормят? Но старуха ругается, а мама почему-то холодная, как стенка. Придётся выбраться из подвала...
Какой город, сколько людей! И какой мороз! Но от мальчика все отворачиваются, даже городовой. Чтобы не видеть. Попробовал зайти в дом, где барыня, такая добрая с виду, раздавала гостям калачи - так барыня его вытолкала, сунув копеечку. Копейка не удержалась в замёрзших пальчиках, укатилась.
В витрине ёлка, и куколки танцуют, как живые. Залюбовался - и тут какой-то озорник толкнул его сзади, сбил картуз. Мальчуган забежал во двор, спрятался за поленницей, и тут... к нему подошла мама. И стало так тепло! И сзади кто-то положил руку ему на плечо:
- Пойдём ко мне на ёлку!
Ах, что это была за ёлка! Она уходила вверх - в бесконечность, а вокруг в бесконечном хороводе кружились дети. Такие весёлые, такие славные! Мальчик чувствовал их любовь, и сам их уже любил, но оглядывался: а где мама, не исчезла?
Нет, мамы наблюдали за этим хороводом, и каждая видела своего ребёнка, и радовалась за него.
Счастливый финал? Вот тут-то Фёдор Михайлович и дописывает "авторское отступление", ради которого, собственно, и написан рассказ: финал счастливый, если веришь в "христову ёлку". А если нет? Впрочем, считайте, что эта история мне приснилась. ... "мне всё кажется и мерещится, что всё это могло случиться действительно, – то есть то, что происходило в подвале и за дровами, а там об елке у Христа – уж и не знаю, как вам сказать, могло ли оно случиться или нет? На то я и романист, чтоб выдумывать".
А на самом-то деле "наутро, дворники нашли маленький трупик забежавшего и замерзшего за дровами мальчика; разыскали и его маму… Та умерла еще прежде его; оба свиделись у господа бога в небе."
Но кто же эти дети в бесконечном хороводе вокруг сказочной ёлки? ... "мальчики эти и девочки все были всё такие же, как он, дети, но одни замерзли еще в своих корзинах, в которых их подкинули на лестницы к дверям петербургских чиновников, другие задохлись у чухонок, от воспитательного дома на прокормлении, третьи умерли у иссохшей груди своих матерей (во время самарского голода), четвертые задохлись в вагонах третьего класса от смраду, и все-то они теперь здесь"...
Так СКОЛЬКО их здесь?! А вот об этом предстояло подумать читателю. И поинтересоваться статистикой. До пяти лет умирало (по разным губерниям) от 40 до 60 процентов детей. Невероятно?! Или будем считать, что так было везде? Если у Андерсена частный случай, то у Достоевского - система. Уничтожение детей, в котором как будто, не виноват никто конкретно. Только... общий порядок жизни.
В 1872 году, когда был написан этот рассказ, Достоевский уже не звал Русь к топору. И с подозрением относился к тем, кто зовёт. И мучился сознанием, что просто призывать к доброте и человечности, в общем, бесполезно.
Рассказ такой прочтут, разве что, накануне Рождества - да и сунут бродяжке копеечку, умиляясь своей хорошести...